Рукой отмахнулся от Лики, как от назойливой мухи, и попытался открыть дверь машины. Руки не слушались, ключи со звоном упали в лужу.
Лика тут же накрыла их своей туфлей, не давая мне поднять.
— Нет, Матвей! Я не дам тебе разбиться!
Я посмотрел на неё, чувствуя, как коньяк окончательно берет власть над телом. Ярость сменилась каким-то тупым, упрямым отчаянием.
— Не дашь сесть за руль? — я икнул и сделал еще один глоток на ходу, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ладно. Плевать. Я пойду пешком. Тут... тут недалеко. Пять километров — фигня. Дойду!
Я развернулся и, едва не рухнув в кусты, зашагал прочь от машины, прямо в темноту тротуара.
— Матвей! — Лика закатила глаза так, что видны были одни белки, и яростно топнула ногой. — Стой, псих!
Она догнала меня через минуту, тяжело дыша.
— Подожди, я пойду с тобой. Только чтобы ты в своем угаре не угодил под машину или не натворил еще больших глупостей. Господи, за что мне это? Ты ведешь себя как безумный фанатик!
Я шел, заглатывая коньяк и проклиная Лику, её длинный язык и весь этот мир, который рушился с каждым моим шагом.
— Знаешь, в чём прикол, Лик? — я запнулся, едва выговаривая слова. — Я хотел её сломать. Думал, что завоюю её за две недели и выброшу, как пустую пачку… Я думал, что она будет бегать за мной, как все остальные.
Замолчал, чувствуя, как к горлу подкатывает ком — и это был не алкоголь.
— Но я проиграл, — прошептал я, глядя сквозь Лику. — Проиграл в ту самую секунду, когда впервые по-настоящему увидел её глаза. Когда понял, что она — та самая единственная и неповторимая, а я... я просто кусок вонючего говна в дорогой обертке. Я люблю её, понимаешь? — Я обернулся, едва не упав, и посмотрел на Лику мутным взглядом. — А ты... ты просто сучья тварь, язык свой за зубами держать не умеешь.
Лика посмотрела на меня, как на душевнобольного, и покрутила пальцем у виска, а затем слегка улыбнулась.
— Котовский, я тебя поняла. Лика тварь и, она уже даже не отрицает этого, — она схватила меня под руку.
— Я проиграл самому себе, Лика. — я икнул и посмотрел на неё почти серьезно. — И теперь иду возвращать свою Настю. Даже если она меня пришибет на пороге.
— Господи, какой же ты стал проблемный... — ворчала она, пытаясь удержать меня от падения в кусты. — Пошли уже, «Ромео неудачник», пока ты в канаву не свалился.
Я пер вперед, как раненый танк, не разбирая дороги. Лестничные пролеты кружились перед глазами безумной каруселью, но я упрямо вбивал ступни в бетон. Лика семенила сзади, её каблуки выстукивали по подъезду нервную дробь, а голос — тонкий, едкий, невыносимый — ввинчивался мне в затылок.