— С тачкой все в порядке, — расслабленно усмехаясь, подыгрывает Дан. — Решил, что без меня здесь будет невесело и невкусно, и пообещал маме Эльвире, что съем все ее янтыки.
Глава девятнадцатая: Юля
Вспышка сухого бенгальского огня на секунду слепит глаза, рассыпаясь вокруг шипящими золотыми иглами.
— Пять минут! Почти двенадцать! Тима, открывай шампанское! — звенящий голос Ани перекрывает гул голосов в гостиной.
Я с трудом подавляю желание схватить с дивана плед, укрыться ним с головой, как будто я в домике. Вместо этого просто улыбаюсь и пошире распахиваю душу, пытаясь впитать хотя бы каплю царящего вокруг новогоднего оглушительного хаоса. Все еще не теряю надежду, что случится короткое замыкание и случится тектонический сдвиг моих внутренних, мешающих жить установок.
Татариновы празднуют Новый год так, как привыкли. Так, как его празднуют все нормальные большие дружные семьи: шумно, сыто и с размахом, который почти что меня оглушает. На огромном столе нет свободного места от закусок, мяса и традиционных татарских блюд. В воздухе стоит запах запеченного гуся, мандаринов и крепких парфюмов бесконечных теток Андрея по материнской линии.
Здесь шумно и весело, мне приходится периодически делать вид, что я присутствую не только в качестве болванчика, и чокаться, выцеживая какие-то подходящие слова. Хотя кажется, что если перестану кривляться и буду просто стоять с постным лицом, это все равно мало что изменит — на меня здесь и так смотрят, как на экспонат после реставрации.
Больше всего на свете я бы хотела провести Новый год дома: лежать под тяжелым одеялом в темной квартире, уткнувшись носом в подушку, и делать вид, что этого дня просто не существует в календаре. Но ради Андрея взяла себя в руки и сама настояла на поездке. Не хотела, чтобы в новогоднюю ночь муж сидел со мной в гробовой тишине, словно возле смертного одра — достаточно того, что по такому сценарию мы провели Рождество и пару дней выходных. Андрей заслуживает нормальность.
Но нормальность не склеивается.
Андрей сидит справа от меня, иногда поглаживая по бедру. Теплая тяжелая ладонь ощущается до боли родной, но сейчас даже эти лишенные сексуального подтекста касания все равно заставляют меня вздрагивать и непроизвольно крепче сжимать колени. Время от времени он подкладывает в мою тарелку лучшие кусочки, которые я проглатываю из благодарности, потому что не чувствую ни вкуса, ни голода.
Делаю хотя бы какой-то минимум, надеясь перекрыть чувство стыда. Тяжелое и плотное, как целлофан, через который до меня не доходит воздух. Потому что каждый раз, когда ловлю в его взгляде нежность, когда его губы беззвучно спрашивают: «Все хорошо, Юла?», хочется начать мотать головой и орать, что на самом деле все очень плохо.