Что ж, никогда не говори «никогда».
— Прости, лыжница, — улыбается уже шире, буквально так, что мне снова хочется попросить его немного отодвинуться, потому что меня к нему притягивает, как малое небесное тело — к слишком массивному. — У меня самолет на Берлин в три часа, я хочу хотя бы немного поспать перед вылетом. Но если все-таки решишь пойти охотиться на Санту — мое предложение насчет одной наглой бандитской морды все еще в силе.
Андрей говорит все это спокойно и вежливо, максимально деликатно — даже придраться не к чему. Я бы сама, наверное, говорила теми же словами и тем же тоном, если бы хотела обозначить дистанцию.
Но все равно капельку грустно — я же столько провозилась с проклятым рулетом, а последнее индюшиное филе вообще отвоевала, можно сказать, с боем.
— Без проблем, — провожаю его до двери с видом «ноль процентов осуждения, сто процентов понимания». — Поспать — это святое. Спасибо еще раз, что спас от Монтаны.
— Обращайся, соседка. — Он подмигивает, накидывает пальто, шнурует ботинки, а я тону в горечи с нотками хвои и хвалю себя за то, что не спросила его насчет лыж. — Если янки начнет борзеть — можешь дать ему мой номер. С удовольствием поучу его правилам мужского этикета. Английский слэнг я неплохо выучил.
Я, стоя у открытой двери, провожаю Андрея взглядом до лифта.
И стою так еще несколько минут, даже когда в тишине подъезда слышно, что как он сначала спустился вниз и как потом тихо открылась и закрылась тяжелая наружная дверь.
Глава тридцать третья: Дан
Запах жженого сахара можно смело добавлять к списку ароматов, которыми можно пытать. Хотя, возможно, только в том случае, когда его слишком много и если ты — рукожоп.
Как я, очевидно.
Мы с Ю смотрим в экран планшета, где какой-то слащавый шеф-повар из ютуба с ухмылкой карманного Бреда Питта рассказывает, как легко и просто приготовить домашнюю карамель.
Врет, сука. Спойлер: ни хера это не просто.
В нашей кастрюле бурлит какая-то подозрительная черная жижа, больше похожая на отработанное моторное масло, чем на соус для десерта.
— Малинин, выключай! Оно сейчас взорвется! — смеется Юля.
Громко и очень искренне.
Так, что на щеках проступают едва заметные ямочки.
А потом делает шаг ближе и мажет мне нос испачканным в муке пальцем.
Я, блядь, забыв как дышать, на секунду замираю.
Юля. Мажет. Меня. Мукой.
Мозг отказывается это обрабатывать.
В моей системе случается короткое замыкание.
Если бы кто-то полгода назад сказал мне, что Юлия Татаринова — женщина-премиальный скальпель, будет стоять на моей кухне в моем же белом худи с «Хелло Китти» на голое тело, босиком, и будет заразительно хохотать над сгоревшей карамелью... Я бы этому сказочнику лично выбил челюсть. За издевательство.