Немцы с прошлого штурма новых попыток не предпринимали, зато развили бурную деятельность: подтягивали свежие дивизии, ставили на позиции тяжёлые батареи, рыли склады и копили снаряды. Тишина была не миром, а вдохом перед тем, как ударить со всей силы. Скорый конец этой тишины чувствовали все, и от неё было муторнее, чем от обстрела.

Мы сидели в щели недалеко от наблюдательной позиции второго взвода. Все, кто сейчас не на боевом дежурстве. Коллективное чтение шедевра прошлого защитника Севастополя — «Война и мир» — мы начали еще в январе, и к этому моменту добрались до финальной трети третьего тома. Книгу читал политрук. Читал со старого, дореволюционного еще, издания. Настолько дореволюционного, что сносок с переводом французской речи в нем совсем нет.

Помощь пришла откуда не ждали — командир второго взвода, молдаванин Цуркан, оказался внуком профессиональной переводчицы с французского, которая вбила этот язык в голову младшего, самого любимого и оттого самого несчастного внука.

Собственно поэтому здесь на «чтения» и собираемся — Цуркан иначе как с наблюдательного поста (для солидности) переводить отказывается, а заменить его некем. Никто и не против на самом деле — что здесь сидеть, что в трехстах метрах в другой щели, какая разница?

— … В горницах постоялого двора не было места: все были заняты. Пьер прошел на двор и, укрывшись с головой, лег в свою коляску, — дочитав страницу, политрук заложил закладку и аккуратно закрыл лишенный обложки томик.

— Кавардачок — это да! — вытянув ноги, вернулся чуть выше по тексту Гонтаренко. — С голодухи че угодно сожрешь. Помните, как под Одессой на кашу ругались, мужики? Щас думаю — с той кашей и в гроб лечь не стыдно было.

— С кашей хоронить опасно, — ухмыльнулся Калюжный. — Выроют.

Поржали.

— А я про ядра думаю, — поделился Колька. — Ну, вот это, когда ему все кажется, будто ядро летит. У меня так же — вроде и тихо уже, и в пещере на нарах лежишь, не на позиции, а уши все равно слушают.

Мы покивали — есть такое.

— Солдаты хорошие, — поделился и Цуркан с высоты своего поста. — Видят: человек потерялся, значит надо дать горячего и к людям вывести. Барин он, не барин — после боя все одинаковые: кто живой, тому и ложку.

— У Толстого народ всегда видит главное, — заметил политрук. — И прав Лев Николаевич — вон как страна до войны хорошела!

Мнений о «хорошении» я здесь наслушаться разных успел. Как всегда, как везде — кто-то его на себе ощутил, а кому-то от этого в лучшем случае ни холодно, ни жарко.

Цуркан хохотнул:

— У нас свадьба — это как война. Невеста до нее хорошеет, а потом — всё!