— Был у меня сосед. Через два сада. Андроник. Вместе росли, дорогой, вместе на свадьбах гуляли, я ему виноград подвязывать помогал, он мне. А пришли немцы — и Андроник в полицию пошёл. В каратели. Сапоги надел, повязку, винтовку немецкую, — Карапет говорил всё тише. — И когда они деревню Чаир жгли, за то что партизанам хлеб дали — он там был. Андроник. Я видел. Он баб с детьми из хат выгонял, прикладом. Соседок наших, с которыми его мать чай пила. А одну, которая бежать кинулась с дитём, он… — старик осёкся, сглотнул. — Не буду говорить, что он. При детях не говорят такое, а вы хоть и не дети, а не буду. Сам он теперь дитё, в люльке которое, и то не пожалеет.

За костром стало тихо. Я смотрел на своих и видел, как сходит с лиц пьяное веселье. Гурьев сидел, сжав кулаки так, что костяшки побелели. У Кольки ходили желваки. Хасанов смотрел в огонь немигающе, и в чёрных его глазах было что-то такое, отчего я порадовался, что Хасанов на нашей стороне. Калюжный тихо, сквозь зубы, выматерился.

— И много таких Андроников? — спросил я.

— Хватает, — вздохнул Карапет. — Не все, дорогой, ты не думай. Не все. Другие просто живут, — подумав, он добавил. — Пережидают. Одни — как я, голову в плечи спрятав. Кто и партизанам помогает тайком, хлебом, салом — за это каратели вешают, — опустив взгляд, добавил. — Андроники вешают. И наши Андроники, и русские, и татарва — кто хошь. Сволочь — она всегда сволочь.

— Передавим, — пообещал я. — Не сейчас, так после войны. У Союза руки длинные, спокойно жить Андроникам не даст.

— Столько лет прожил, а вглубь человека смотреть не научился, — вздохнул Карапет. — Ну да ладно, — встряхнулся. — Я ведь чего пришёл, кроме как песни ваши унять. Раз вы такие лихие, что большую немецкую машину на дороге пожгли, может, вам и ещё дело сгодится. Тут недалеко, в посёлке, комендатура ихняя сидит.

Комендатура — это хорошо.

— Рассказывай.

Он рассказал. Обстоятельно, толково, как человек, всю жизнь ходил к друзьям и родне из этого поселка. Комендатура — в бывшем сельсовете, каменный дом на краю посёлка. Немцев немного, гарнизон махонький: тут тыл, глубокий, спокойный, и кипиш до сюда еще не докатился. Человек десять-двенадцать немцев, при них полицаи из местных, душ пять-шесть, да староста. Часовые ночью — двое, может трое, и те, по словам Карапета, несут службу спустя рукава: куревом балуются, по нужде отходят, в карты режутся. Кого им бояться-то здесь, в десятках километров от фронта?

— А держат там кого? — спросил я. — Арестованных, пленных?

— Держат, — кивнул Карапет. — В подвале — притащили на днях кого-то. Ждут этапа, повезут в Симферополь, в лагерь.