Я подошла к своей двери. Медная пластинка блестела в утреннем свете. За стеной была кладовая, а в кладовой могло быть что угодно: чужие запасы, чужие письма, чужой ребенок, чужие долги. Я вставила ключ в замок. Он вошел тяжело, с усилием, как будто дверь не хотела открываться передо мной.

Замок щелкнул. Дверь поддалась.

Я вошла в свою кладовую и закрыла за собой дверь на ключ. Впервые в этом доме за мной была запертая дверь, которую я закрыла сама.

Кладовая пахла сразу всем сразу: сушеной мятой, мышами, железом и чем-то медово-сладким, что я не сразу узнала. Засахаренной айвой, которую варили для детей на праздник зимнего солнца. Стены были низкие, побеленные, с черной копотью у потолка. Полки шли в три ряда, и на нижних стояли банки с вареньем, а на верхних лежали свертки с печатью Каэлы. На гвозде у двери висел второй ключ, маленький, медный, с биркой Теон.

Я закрыла дверь изнутри и прислонилась к ней спиной. Сердце стучало так, как стучит, когда наконец можно не улыбаться.

На средней полке, за банками с крыжовником, лежал холщовый мешок, перевязанный бечевкой. На мешке круглой печатью было вытиснено: дом Нор, малый подвал, опись десятого числа. Мешок был тяжелый. Внутри что-то глухо звякнуло. Я развязала бечевку и увидела стопку писем, перевязанных красной ниткой, и три медяка советной чеканки. Между писем лежала записка без подписи, написанная торопливо, корявым почерком: «Кормить до возврата. По счету.»

Я вытащила стопку и села на низкую скамью у стены. Скамья была холодная, с трещиной, на которой кто-то оставил медную крошку от ключа. Свет падал через узкое окно под потолком. Пыль висела столбом, когда я подняла первое письмо.

Это было письмо из замка Нор к управляющему кожевенной лавки в столице. Сухо, коротко: «Поставка сургуча белого мелового, восемь плиток, на расход канцелярии. Счет приложить. Плата из домашней казны.» Подпись стояла незнакомая, но рядом стояла печать дома Нор малая. Я перевернула письмо. На обороте кто-то пометил синим карандашом: «Оплачено. Каэла. Восьмого числа.» Я вспомнила, что восьмого числа Каэла как раз записывала в кухонный реестр закупку сургуча через кухню. Значит, сургуч в галерее покупала Каэла, а не послы.

Но сургуч был не кроновый, а дешевый, гильдейский.

Я взяла второе письмо. Оно было адресовано в дом Нор, без обратного имени, и лежало в мешке как ответ на первое. Управляющий кожевенной лавки писал: «Сургуч белый меловой восемь плиток отпущен. Чеканка наша, гильдейская, дешевле кроновой в шесть раз. По вашему приказу не кроновая. Печать лавки приложена.» К письму был пришпилен счет. На счете стояла настоящая кроновая печать, круглая, с короной и венком, и оттиск был чистый, без подчисток.