Не приказ. Просьба. На его запястье не дрогнуло ни одной красной черты. Клятва молчала, потому что он не приказывал. Я посмотрела ему в глаза. Он смотрел на меня спокойно, без той стеклянной вежливости, которая у него появлялась при послах. Сейчас он выглядел усталым человеком, который знает цену чужому хлебу.
— Я спрячу, — ответила я. — Но не потому что ты попросил. А потому что завтра гонец.
Я взяла таблицу, свернула в трубку, сунула под половицу и придавила доской. Потом закрыла ставню, заперла дверь на ключ и села на кровать с хлебом в руках. Хлеб был горький от подгоревшей корки и соленый от пота пекаря. Я ела его медленно, запивая водой из кувшина, и слушала, как за стеной Вельт возвращается к себе в кабинет. Его шаги были тяжелее обычного, но ровные. Значит, он не приказывал себе ни слова по дороге.
Глава 8 Клятва у двери
Глава началась с мелочи, из-за которой обычно рушатся не дома, а остатки доверия. утро было светлым, но в доме свет всегда казался одолженным. на каминной полке дрожал медный ключ без бирки. Я пришла вытащить из чужих писем правду, которую прятали годами, а на столе уже лежал академический устав, будто кто-то нарочно оставил мне напоминание: бывшие браки не умирают, если их выгодно воскресить.
Вельт Нор стоял у дальнего окна. Раньше он занимал пространство так, будто каждая комната была продолжением его приказа. Теперь он держался на расстоянии. Не из благородства, нет. Он все еще учился понимать, что расстояние тоже может быть выбором женщины, а не паузой перед новым требованием.
— Вы опять решили, кем я буду, до моего прихода? — спросила я.
Он не сразу ответил. Слишком длинная пауза для лорда, который привык рубить фразы, как сургуч.
— Я хотел убрать свидетелей, — сказал он наконец.
— Поздно. Они уже видели достаточно: вашу любовницу, мой позор и этот договор.
У него дернулась скула. Маленькая победа, недостойная взрослого человека. Я все равно взяла ее себе. В этом доме мне слишком долго оставляли только обязанности; теперь я собирала даже мелкую справедливость, особенно если она пахла ревностью.
Ориан появился без стука, что в этом доме считалось или дерзостью, или отчаянием. В руках у него была связка бумаг, ключей и чужих страхов. Бумаги пахли архивной пылью. Ключи оставляли на ладони зеленоватые следы. Страхи были обычные: если правда выйдет наружу, кому-то придется признать, что годами было удобнее молчать.
Я разложила все на столе. Сначала договор. Потом письма. Потом список людей, которые видели Вельт Нор с соперницей в ночь моего отъезда. Практическая работа всегда спасала меня от истерики. Когда пальцы заняты чернилами, травами или подписями, сердцу труднее делать вид, что оно главное в комнате.