Я перечитала письмо дяди дважды, потому что хотела увидеть в нем хоть одно слово обо мне. О долге, о земле, о печатях, о процентах, о сроках. Обо мне — ноль. Я была не дочерью, не племянницей, не воспитанницей. Я была строкой в чужой таблице. Эта мысль не удивила, но от нее стало тяжело дышать. Я встала, открыла окно на одну ставню и впустила холодный воздух, пахнущий снегом и каменной пылью. Дышать стало легче. Стало холодно — тоже легче.

За стеной шаги Вельта стихли. Значит, он сел. Значит, его запястье спокойно. Я вернулась к столу, достала из тетради чистый лист и начала писать встречное письмо. Не от имени невесты — от имени переводчицы двора. «Совету послов короны. По поводу ноты от такого-то числа о предварительном отзыве невесты дома Нор. Сообщаю, что нота принята предварительно, без второй печати и без копии реестра. До получения полной ноты переводчица двора Ливея Арден остается в доме мужа по праву жены и по праву службы. Подпись: свидетель дома Вельт Нор, переводчица двора Ливея Арден». Я перечитала написанное, вычеркнула слово «жены» и вписала вместо него «супруги». «Супруги» звучало суше, точнее, и не давало повода сказать, что я признаю себя невестой.

Я работала при свече, пока воск не оплыл до самой подставки. За окном снег валил гуще, и башню за стеной совсем замело. В какой-то момент за дверью раздался тихий стук — два коротких удара костяшками пальцев. Не приказ, не оклик. Стук.

— Открыто, — сказала я.

Дверь осталась закрытой. Я подождала три удара сердца, потом подошла и приоткрыла сама. Вельт стоял на пороге без сюртука, в одной рубашке с закатанными рукавами. В правой руке он держал медный подсвечник с новой свечой, в левой — кусок хлеба, завернутый в чистую тряпицу. Он не вошел. Протянул мне подсвечник, потом хлеб. Его запястье я видела отчетливо — ни красной полосы, ни следа. Чисто. Значит, он не приказывал мне ни слова даже сейчас, стоя на пороге.

— Свеча оплыла, — сказал он. — Я слышал, как ты сказала Каэле.

— Хлеб зачем?

— Ужин, — ответил он. — Ты не выходила.

Я взяла подсвечник, потом хлеб. Хлеб был теплый, от него пахло солодом и подгорелой коркой. Это был ужин для путника, а не для невесты. Я оценила разницу.

— Спасибо, — сказала я.

Он кивнул и не ушел. Стоял на пороге, глядя мимо меня в комнату, на разложенную на полу таблицу, на свечу, на мою тетрадь. Потом его взгляд остановился на письме дяди, которое я положила поверх остальных бумаг, чтобы перечитать перед сном.

— Ливея, — сказал он тихо. — Спрячь это под половицу.

Не спалось. Хлеб лежал в желудке тяжелым комом, а таблица под половицей не давала забыть, что я в этом доме не гостья, а цена. Я встала, зажгла свечу от огарка и подошла к окну. За ставней гудел ветер, и снег летел горизонтально, будто кто-то вытряхивал белые простыни с башни. Внизу, у задних ворот, горел факел. Я насчитала три фигуры в плащах с глубокими капюшонами, потом четвертую. Не стража — стража ходит парами и с фонарями. Эти стояли слишком тихо для своих, слишком долго для случайных путников.