— Ты не подпишешь.

— Нет. Я поеду. Но не подпишу.

Каблук за дверью дрогнул. Я вышла в коридор, не оглядываясь. Тетрадь лежала у меня на груди, и я чувствовала, как под обложкой холодит кусочек чужого сургуча. Через час за мной приедет карета с гербом Нор, и меня повезут в горы, к чужому жениху, в чужой дом, где у меня не будет ни одного союзника. Зато у меня будет реестр. И строчка, которая стоит дороже моей жизни.

Карета тряслась на стыках мостовой, и я считала эти стыки, чтобы не думать о другом. Сорок семь, сорок восемь, сорок девять. Тетрадь лежала у меня на коленях под плащом, и я чувствовала сквозь шерсть, как холодит спрятанный кусочек сургуча. За окном мелькали фонари посольского квартала, потом темные улицы, потом предместья. Возница ни разу не обернулся. Со мной не должны были разговаривать чужие люди.

Меня посадили напротив старшего посла, того самого, чей одеколон я узнала у двери Рейны. Теперь он сидел напротив, сложив руки на трости, и смотрел, как я молчу. В карете пахло кожей, воском и его лавандой. Между нами на сиденье лежал бархатный футляр, и я знала, что внутри. Вторая сургучная печать, та самая, которая должна закрыть мой брак задним числом, если нота о моей гибели придет с печатью послов. Мне должны были отдать ее перед первой брачной ночью. Никто не сказал когда, и я не собиралась спрашивать.

Я развернула тетрадь на коленях, прикрыв полой плаща, и медленно вывела новую строку. «Поездка. Карета посольского корпуса. Двое сопровождающих: старший посол Дарко, безымянный возница. В футляре на сиденье предмет, похожий на рабочую печать короны. Не вскрывала, не открывала, не прикасалась». Я поставила дату и время, потом посмотрела в окно. Город кончился, и дорога пошла в гору.

— Ты не подписала договор.

Это был не вопрос. У него был тихий учтивый голос, от которого меня всегда тошнило. Я подняла глаза и впервые посмотрела ему в лицо. Рейна говорила, что у меня разумный взгляд. Мне хотелось другого. Мне хотелось, чтобы у меня был взгляд, от которого люди отводят глаза.

— Я его не теряла.

Он моргнул. Может быть, в его бумагах было написано, что я покорная, что я буду плакать и целовать ему руку за свадебный подарок. Я десять лет мыла чашки в воспитательском корпусе и три года учила детей консистории читать договоры, а потом меня отдали в жены с пунктом о моей смерти в сноске.

— Ливея, — он назвал меня по имени, и я заметила, что впервые за всю поездку сделал это без приставки «воспитанница». — Корона желает тебе добра. Договор в интересах дома Нор и дома Арден.