Мне нужна была не только улика, мне нужен был свидетель, который увидит эту улику первым. Поэтому я постучала в дверь Целителя Бранна.

Бранн сидел в лечебной у дальней стены, перебирал склянки. Пахло лавандой и дымом, на столе лежали бинты, в корзине у окна сушились травы. Он поднял голову, посмотрел на мою жестянку и молча придвинул чистую чашку. Я положила в нее кусок воска и накрыла стеклом.

— Это не мое, — сказала я. — Это с плаща. Духи, которые в этом замке не носят.

Бранн наклонился к чашке, втянул воздух через узкую трубку, как это делают лекари, когда не хотят касаться руками.

— Ирис и ваниль, — ответил он ровно. — Плюс что-то спиртное. Это не здешняя аптека. Это привозное, столичное. Если хочешь знать точнее, принеси мне вчерашнее полотенце из чужой спальни, я сравню след.

Я прижала пальцы к крышке чашки и посмотрела на него прямо.

— Не нужно полотенце, — сказала я. — Это духи, которыми пользовалась Рейна, когда учила меня читать первые договоры. Я помню запах до сих пор.

Бранн впервые за утро откинулся к спинке стула. Он не улыбнулся, но в его взгляде стало меньше медицинской отстраненности.

— Тогда у тебя есть три варианта, — сказал он. — Первый: ты несешь это Вельту и просишь его объяснить. Второй: ты несешь это в совет послов и требуешь объяснения от короны. Третий: ты молча убираешь это в шкатулку и делаешь вид, что ничего не нашла.

— Я не делаю вид, — ответила я. — Я перевожу.

Я достала из кармана чистый лист, положила его на стол рядом с воском и написала три строки. Первая: время находки, утро, моя комната. Вторая: место находки, левый рукав плаща, который висел на спинке стула у окна. Третья: запах, ирис, ваниль, спиртное, столичное, совпадает с известным образцом. Я подписала лист своим именем и датой, протянула Бранну. Он прочитал, поднял бровь и поставил рядом свою подпись как свидетель.

— Зачем тебе свидетель? — спросил он.

— Потому что мне сегодня идти в архив, — ответила я. — И я не хочу, чтобы кто-то сказал потом, что я сама намазала плащ чужими духами, чтобы выставить себя жертвой.

Бранн посмотрел на меня внимательно, впервые без клинической усмешки.

— Ты не жертва, — сказал он. — Ты переводчица, которая ловит ложь по запаху. Это другое.

Я сунула подписанный лист в тетрадь, между слепком первой печати и пробой сургуча. Теперь у меня в руках было не обвинение, а документ. Запах стал бумагой. Бумагу можно предъявить, показать совету дома, показать совету послов, положить на стол рядом с новым договором. Бумагу нельзя смахнуть рукой и сказать, что это каприз обиженной жены.