Я смотрела на это фото и пыталась понять, что чувствую. Злость? Нет. Злорадство? Тоже нет. Облегчение? Да, наверное. Тихое, спокойное облегчение.

Вечером я показала Кириллу. Он глянул мельком, хмыкнул и сказал: «Хороший мужик. Надеюсь, она его не сожрёт». И уткнулся обратно в ноутбук.

— И это всё? — спросила я.

— А что ты хочешь? Чтобы я расплакался?

— Нет, ну мог бы хоть для приличия сделать вид, что тебе не всё равно.

Он отложил ноутбук, посмотрел на меня внимательно.

— Марта, мне правда всё равно. Это было в другой жизни. В другой версии меня. В той, где я ещё не знал, что бывает по-настоящему.

Я промолчала. Но внутри что-то ёкнуло.

Мы все тогда были не на своих местах. Я — в чужой шкуре, она — в иллюзиях, он — в своей неприступной крепости. Иногда любовь — это не «навсегда», а просто перевалочный пункт, чтобы понять, куда ехать дальше. Она, кажется, поняла. И я поняла. И он.

Компания пережила шторм и выросла. Серьёзно выросла.

Кризис — странная штука: он или убивает, или дисциплинирует. Нас, кажется, второе. Акции пошли вверх, инвесторы притихли, совет директоров перестал напоминать змеиный клубок, который только и ждёт, кого бы ужалить. Теперь это был просто совет. Ну, почти совет. Иногда они ещё пытались шипеть, но как-то неубедительно.

А Кирилл стал другим. Не мягче, нет — с ним это вообще невозможно. Он как был гранитной глыбой, так и остался. Но внимательнее. Он больше не рубил с плеча, не верил первой попавшейся версии, не принимал решений на злости. Я это видела каждый день, потому что теперь сидела напротив него не как ассистентка.

Я больше не пряталась. Полгода назад он предложил мне возглавить отдельное направление — стратегические партнёрства. Официально. С договором, с полномочиями, с моей подписью, которая теперь что-то значила.

Это случилось не вдруг. Сначала были разговоры, прикидки, сомнения. Я не хотела быть «девушкой Вяземского», которая получила тёплое местечко. Он это понимал. Поэтому мы сделали всё по-взрослому.

— Ты уверена? — спросил он тогда, когда мы сидели в его кабинете, и за окном догорал закат.

— В чём?

— Что хочешь работать со мной. Не рядом — со мной.

Я посмотрела на него. На его серьёзное лицо, на эту привычку хмуриться даже когда он шутит, на руки, которые он держал на столе, как всегда — спокойно, уверенно.

— Если я и играю, то теперь под своим именем, — сказала я. — И по своим правилам.

Он улыбнулся. По-настоящему. Так, как улыбается, когда никто не видит.

— Договорились.

Теперь у меня свой кабинет. Стеклянный, с видом на город, на тот самый город, который год назад казался мне враждебным и чужим. И табличка на двери с моей фамилией. Иногда я прохожу мимо и останавливаюсь, чтобы просто посмотреть на неё. Дурацкая привычка, но она напоминает мне, что всё это началось с лжи, а закончилось вот этим. Честностью. Которая оказалась дороже любых побед.