Коллеги сначала косились. Ещё бы: сначала скандал, статья, увольнение, потом возвращение, потом внезапное повышение. Но я быстро расставила всё по местам. Первые же переговоры, первый удачный контракт, первый раз, когда я принесла в компанию крупного партнёра — и вопросы отпали. Со мной теперь разговаривали не как с «женщиной Вяземского», а как с Мартой, у которой есть имя, репутация и хватка. И, кажется, зубки.

А по вечерам мы встречались в его кабинете, заказывали еду из одного и того же ресторана, обсуждали планы, спорили до хрипоты, а потом шли домой — уже вместе, уже не прячась, уже не играя.

Однажды я поймала себя на мысли, что мы стали той самой парой, которая обсуждает отчётность за ужином. И мне это нравилось.

Мама к Кириллу привыкла. Не сразу, конечно. Первые месяцы она смотрела на него так, будто он инопланетный аппарат, который может взорваться в любой момент. Но потом ничего, притерлись.

Она всё ещё смотрит на него внимательно, будто он сложный прибор, требующий калибровки. Но уже не как на врага, а как на зятя — это разные вещи. Зятя можно критиковать. Зятю можно звонить в воскресенье утром и спрашивать, купил ли он ей пылесос. Зять должен терпеть.

— Он тебя уважает, — сказала она мне как-то вечером, когда мы пили чай на её кухне. За окном моросил дождь, пахло пирожками и чем-то родным. — Это важнее, чем любит.

Я чуть не поперхнулась. Мама вообще не склонна к таким речам. Она скорее спросит, купил ли он мне шубу, или почему я так поздно пришла. А тут — философия.

— С чего ты взяла?

— Вижу. Он на тебя смотрит — и слушает. Не делает вид, а реально слушает. Это редкость.

— А если он просто боится меня?

— И это тоже, — кивнула мама. — Но бояться можно по-разному. Можно бояться и ненавидеть. А можно бояться и дорожить. Он дорожит.

Я промолчала. Но запомнила.

Людмила Сергеевна теперь считает себя нашим семейным надзирателем. Она приходит к маме с соленьями каждые две недели, и эти визиты превратились в ритуал, который мы все ждём с тайным ужасом и радостью одновременно.

В тот вечер мы снова стояли на набережной.

Той самой, где год назад я думала, что всё кончено.

Я помнила этот ветер, эти фонари, эту чёрную воду, в которой отражались огни. Тогда я стояла здесь одна, сжимала перила замёрзшими руками и считала себя проигравшей. Думала, что всё, что было — ошибка, что я разрушила всё, до чего дотронулась, что теперь только тишина и пустота.

А теперь он стоял рядом и держал меня за руку. Спокойно. Без нервов. Будто так было всегда.

— Ты чего молчишь? — спросил он.

— Считаю.