Кирилл сидел за маленьким кухонным столом, в своей дорогой рубашке, пил из маминой любимой кружки с цветочками и слушал. Слушал так внимательно, будто это было самое важное совещание в его жизни.
— А вы, молодой человек, — обратилась к нему Людмила Сергеевна, — как к Марте относитесь?
— Люд! — снова одёрнула мама.
— А что? Я хочу знать. Допрос свидетеля.
Кирилл посмотрел на меня. Потом на неё.
— Хорошо, — сказал он просто.
— Это всё?
— А что ещё?
— Ну, например, что вы в ней цените?
Он задумался. На секунду. Потом ответил:
— То, что она не боится. Меня. Ситуаций. Правды.
— И то, что врёт красиво? — уточнила Людмила Сергеевна.
— И это тоже, — усмехнулся он.
— Ладно, — кивнула она. — Допустим. А детей хотите?
— Людмила Сергеевна! — я уже смеялась.
— А что? Важный вопрос. Я, между прочим, нянчиться готова. У меня опыт есть.
— У тебя кот, — напомнила мама.
— Кот — это ребёнок. Только с шерстью.
Кирилл посмотрел на меня. В его глазах плясали смешинки.
— Я подумаю, — сказал он серьёзно.
— Думайте. Но недолго. Я не молодею.
Мама засмеялась. Я засмеялась. Даже Кирилл улыбнулся — по-настоящему, широко, так, как улыбается, когда никто не видит.
Людмила Сергеевна рассказывала про кота:
— Он, понимаешь, ворует колбасу. Я прячу в холодильник — он открывает лапой. Я ставлю на верхнюю полку — он прыгает. Я уже думала замок вешать.
— А вы повесьте, — посоветовал Кирилл.
— На холодильник замок?
— Почему нет? Есть специальные, с кодовым замком.
— Молодой человек, вы не знаете котов. Если кот хочет колбасу — он её получит. Замки не помогут. У него есть план. И терпение.
— Тогда смиритесь.
— Смирилась. Я теперь колбасу в сейфе храню. Рядом с документами.
Мама засмеялась. Я засмеялась. Даже Кирилл улыбнулся.
И в какой-то момент я поймала себя на мысли: он здесь. Он сидит с моими женщинами, пьёт чай из дурацкой кружки, слушает про кота, который ворует колбасу. И это не игра. Это просто жизнь.
— Марта, — позвала мама.
— М?
— Ты будешь ещё пирожок?
— Буду.
Она протянула мне тарелку. Я взяла.
Под столом Кирилл сжал мою руку. Легко. Чуть-чуть.
Я посмотрела на него. Он смотрел на Людмилу Сергеевну, которая рассказывала про кота, но улыбался. Мне.
И я подумала: вот оно. Настоящее.
Не идеальное. Не приглаженное. С ложью в прошлом, с болью, с недоверием, которое ещё не растаяло до конца. Но настоящее.
И это было лучше всего, что я придумывала раньше.
Эпилог
Эпилог. И жили они...
Прошёл почти год.
Я знала это не по календарю, а по тому, что перестала вздрагивать от уведомлений. Телефон мог валяться где угодно — в сумке, на дне ящика, под диваном, в холодильнике (однажды я его туда действительно положила, когда разбирала продукты, и нашла только вечером, когда полезла за сыром), — и я не бежала его искать . Год назад я проверяла экран каждые пять минут: не вылезла ли новая статья, не нашёлся ли свежий «анонимный источник», не решили ли журналисты, что моя личная жизнь — это их расследование, которое кормит их семью уже третий месяц, и кормит, судя по всему, неплохо.