На неё — за ложь.

На себя — за то, что не заметил.

На Лебедева — за предательство.

На весь мир — за то, что всё так сложно.

Телефон лежал рядом.

Чёрный, холодный, бесполезный.

Он взял его.

Открыл диалог с Мартой.

Пусто.

Она не писала.

Он не писал.

Несколько дней, за которые он успел:

— провести три совета директоров;

— подписать сорок семь документов;

— уволить двоих менеджеров;

— нанять троих новых;

— и ни разу не уснуть без мысли о том, что она сейчас делает.

И без мысли о том, что она чувствует.

Обиду?

Злость?

Равнодушие?

Последнее было самым страшным.

Потому что равнодушие — это конец.

А он не хотел конца.

Он хотел...

Чего он хотел?

Чтобы она снова была рядом?

Чтобы он мог доверять ей?

Чтобы ложь исчезла, как будто её не было?

Он не знал.

Но знал одно: молчать дальше нельзя.

Он набрал:

«Я получил папку. Спасибо.»

Стер.

Слишком официально.

Набрал:

«Это был Лебедев. Ты была права.»

Стер.

Слишком сухо.

Набрал:

«Прости, что не поверил.»

Стер.

Слишком жалко.

Набрал:

«Мы можем поговорить?»

Стер.

Слишком робко.

Набрал:

«Привет.»

И замер.

Палец завис над «отправить».

Одно слово.

Пять букв.

А весит — как весь мир.

Я шла к подъезду, когда телефон завибрировал.

Одно сообщение.

От него.

Я остановилась.

Сердце — тук-тук-тук — как сумасшедшее.

Открыла.

«Привет.»

Одно слово.

Пять букв.

Я смотрела на экран и не могла пошевелиться.

В голове — каша.

Что ответить?

«Привет»?

«Ты где»?

«Я скучала»?

«Прости меня за то, что врала»?

«Прости меня за то, что не сказала раньше»?

«Спасибо, что написал»?

Пальцы замёрзли.

Экран погас.

Я снова включила.

Он написал.

Значит, думал.

Значит, помнил.

Значит, не забыл.

Значит, прочитал папку.

Значит, знает, что это не я.

Значит...

Я не знала, что это значит.

Я набрала:

«Привет.»

И отправила.

Стою.

Смотрю на телефон.

Он печатает.

Три точки.

Сердце колотится где-то в горле.

Точки исчезли.

Новое сообщение:

«Я у твоего подъезда.»

Я медленно подняла голову.

Он стоял в трёх метрах.

Без пиджака.

В одной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы.

Волосы взлохмачены — видимо, ветром.

Замерзший.

Реальный.

Мой?

Не мой?

Я не знала.

— Привет, — сказал он тихо.

Голос хриплый.

Как будто не спал несколько дней.

Как будто пил.

Как будто всё это время думал обо мне.

И о том, что я сделала.

И о том, что он сделал.

И о том, что теперь между нами.

— Привет, — ответила я.

И шагнула...

Глава 20

Глава 20

Глава 20. Настоящее

Он стоял в трёх метрах и смотрел так, будто я была задачей, которую он не мог решить.

Без пиджака. Рубашка мятая, расстёгнутая на две пуговицы, рукава закатаны кое-как. Волосы взлохмачены, одна прядь упала на лоб, и он даже не пытался её убрать. Под глазами тени, которые в свете фонаря казались глубокими, как пропасть. Красивый. Уставший. Злой. И всё ещё мой? Чёрт его знает.