Смысла нет.

Если он захочет — напишет сам.

Если нет — значит, нет.

Отчёт службы безопасности лежал на столе Кирилла ровно в семь вечера.

Красная папка.

Гриф «конфиденциально».

Он открыл.

Чётко.

Сухо.

Без эмоций.

Цепочка доступа — партнёрский шлюз.

IP — офис Лебедева.

Временные метки — идеально совпадают с датами публикаций.

Прямое подтверждение.

Кирилл смотрел на имя.

Лебедев.

Человек, с которым они начинали.

Который сидел напротив в первые ночи, когда компания висела на волоске.

Который приносил кофе и говорил: «Прорвёмся».

Не удивлён.

Не шокирован.

Скорее — раздражён.

Собой.

Тем, что не увидел раньше.

Тем, что повёлся.

Тем, что чуть не уничтожил человека, который, оказывается, был ни при чём.

Хотя стоп.

Ни при чём?

Он откинулся в кресле.

Провёл рукой по лицу.

— Идиот, — сказал он вслух.

В пустом кабинете это прозвучало глупо.

Но легче не стало.

Он вспомнил совет директоров.

Улыбку Лебедева — тёплую, поддерживающую.

Его предложение: «Кирилл, тебе нужно дистанцироваться. Публично. Жёстко. Инвесторы должны видеть, что ты не покрываешь ошибки».

И он поверил.

Потому что Лебедев был другом.

Потому что Лебедев был тем, кто всегда прикрывал спину.

А оказалось — целился в неё.

Он вспомнил Марту.

Как она смотрела на него, когда признавалась.

И он сказал: «Уходи».

Потому что внутри всё кипело.

Потому что доверие — это хрупкая штука.

Потому что он ненавидел, когда им манипулируют.

А она манипулировала.

Играла.

Притворялась.

Была рядом и одновременно где-то там, в телефоне.

А потом — статья.

И он подумал: «Ну конечно. Она обиделась и решила отомстить».

И даже не проверил.

Просто поверил.

Снова.

В чужую версию.

Как тогда, с Лебедевым.

Он почти подписал заявление.

Почти.

Стопка бумаг справа от ноутбука — заявление на увольнение, проект иска, пресс-релиз.

Он держал ручку.

Но что-то остановило.

Что-то, чему нет названия.

Может, интуиция.

Может, память о том, как пахли её волосы.

Может, просто упрямство.

Он отложил ручку.

Позвонил в службу безопасности и попросил копнуть глубже.

И они копнули.

И нашли.

Лебедева.

А не её.

И теперь он сидел и смотрел на имя «Лебедев» с чувством, которое нельзя назвать иначе, кроме как «кислое».

Потому что она не мстила.

Потому что она пришла к нему с доказательствами.

Потому что она могла не приходить.

Могла пойти к Лебедеву.

Могла продать информацию.

Могла просто сидеть и ждать, пока всё рухнет.

Но она пришла.

Через всё.

Через то, как он её выгнал.

Через обиду.

Через боль.

Пришла и спасла его компанию.

А он даже «спасибо» не сказал.

Он даже не написал.

Потому что гордость.

Потому что Вяземские не извиняются первыми.

Потому что он до сих пор злился.