— Потому что дура. Боялась, что если скажу правду — ты уйдёшь.

— А я ушёл.

— Ты меня выгнал. Это другое.

— Какая разница?

— Большая. Ты выгнал меня за то, что я врала. Это честно. А если бы я сказала сама — может, всё было бы иначе.

Он повернул голову, посмотрел на меня.

— Может, иначе. Может, нет. Мы уже не узнаем.

— И что теперь?

— Теперь будем жить с тем, что есть.

— С недоверием?

— С попыткой доверять. Это сложнее.

— Ты правда хочешь попробовать?

— Я правда не хочу тебя терять.

Я приподнялась на локте, посмотрела на него.

— Это признание?

— Это констатация факта.

— Вяземский, ты невыносим.

— Знаю.

— Но я, кажется, тоже не хочу тебя терять.

Он усмехнулся. Притянул меня ближе, поцеловал в макушку.

— Тогда давай не терять.

— Давай.

Утром я проснулась от запаха кофе.

Сладкого, крепкого, настоящего. И ещё чего-то — жареного, вкусного, домашнего.

Я потянулась, чувствуя каждую мышцу — после вчерашнего они напоминали о себе лёгкой приятной болью. Надела его рубашку — ту самую, что валялась на полу — и пошла на кухню.

Он стоял у плиты в моей старой футболке. Она была ему мала, трещала на плечах, обтягивала торс так, что было видно каждую мышцу. И это было до смешного прекрасно.

— Ты чего лыбишься? — спросил он, не оборачиваясь.

— Смотрю, как Вяземский в моей футболке яичницу жарит. Футболка с котом, между прочим. Я её на распродаже купила за двести рублей.

— Я знаю.

— Откуда?

— В шкафу видел. Розовая, с надписью «Котофей».

Я фыркнула.

— Ты лазил по моему шкафу?

— Я искал, чем прикрыться.

— И выбрал самое смешное?

— Самое мягкое.

— Жизнь удалась?

— Почти.

Он обернулся. Поставил передо мной тарелку. Яичница — идеальная, с поджаристой корочкой, помидоры черри, зелень. Кофе чёрный, без сахара.

— Откуда ты знаешь, что я пью чёрный?

— Запоминал.

— Серьёзно?

— Я вообще много чего запоминал. Например, что ты не выносишь, когда в кофе плавают пенки. Что любишь хот-доги с кетчупом, но терпеть не можешь горчицу. Что, когда врёшь, чуть прикусываешь губу. Что у тебя есть родинка за левым ухом. Что ты спишь на правом боку, поджав колени.

— Врёшь?

— Угу. Сейчас тоже чуть прикусила.

Я рассмеялась. Громко, от души.

— Чёрт. Надо будет это контролировать.

— Не надо. Я уже всё про тебя знаю.

— Правда всё?

— Почти. Осталось узнать, как ты выглядишь злой спросонья, когда тебя будят ни свет ни заря.

— Узнаешь ещё.

— Жду с нетерпением.

Я ела яичницу и смотрела на него. Он пил кофе и смотрел на меня. Солнце заливало кухню, играло на его лице, делало его мягче, моложе, счастливее.

И это было... нормально. Спокойно. По-настоящему.

— Мы не закрыли это, — сказал он серьёзно.