А потом он начал меня раздевать.

Медленно. Осторожно. Будто распаковывал подарок, который боялся сломать. Пуговицы, молнии, ткань — всё куда-то исчезало, оставалась только кожа, горячая, чувствительная, ждущая.

Он касался меня так, будто изучал. Будто хотел запомнить каждую родинку, каждый изгиб. Его пальцы скользили по моим плечам, по спине, по талии, оставляя за собой дорожки огня.

Когда он коснулся губами того места на шее, где бился пульс, я выгнулась. Когда его руки нашли то, что искали, я застонала.

— Тихо, — прошептал он. — Соседи.

— Плевать.

— Мне не плевать. Я не хочу, чтобы кто-то слышал, как ты звучишь. Это только моё.

— Собственник.

— А ты не знала?

— Знала.

— И что?

— И поэтому я здесь.

Он вошёл в меня медленно. Так медленно, что я чувствовала каждое движение, каждое напряжение мышц, каждый вздох. Это было не просто физически — это было глубоко, на уровне, где слова уже не нужны.

— Марта, — выдохнул он.

— М?

— Ты моя.

— Проверим.

— Уже проверяю.

Дальше были только звуки. Дыхание, сбившееся, хриплое. Шёпот, в котором не разобрать слов — только интонации, только чувства. И ритм, который сначала задавал он, а потом мы вместе — уже не разобрать, кто ведёт, кто подчиняется.

Я сжимала его плечи, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы, его спину, мокрую от пота. Он шептал моё имя снова и снова, будто молитву. И в какой-то момент я перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он.

Всё смешалось — его губы, его руки, его тело, его запах. Я тонула в нём и не хотела выплывать.

Когда всё кончилось, мы лежали в темноте, мокрые, тяжёлые, опустошённые. И наполненные до краёв.

Он водил пальцем по моей спине. Лениво. Медленно. Рисовал какие-то узоры, которые я не видела, но чувствовала кожей.

— Ты всё ещё злишься? — спросила я в его плечо.

— Угу.

— Сильно?

— Не очень.

— То есть секс помог?

— Секс помог. Но разговор ещё будет.

— Я вся в предвкушении.

— Язва.

— А ты не знал?

— Знал. Поэтому и приехал.

Я улыбнулась. В темноте он не видел, но, кажется, почувствовал.

— Марта.

— М?

— Ты бы сказала мне сама? Про Людмилу Сергеевну? Если бы не всё это?

Я задумалась. Честно. По-настоящему.

— Не знаю. Наверное, да. В какой-то момент врать стало слишком больно.

— В какой момент?

— Когда ты сказал, что испугался за меня. После аварии.

Он молчал. Его палец на моей спине замер, потом снова продолжил движение.

— Ты тогда был настоящим, — продолжила я. — Не Вяземским. Не стратегом. Просто мужчиной, который испугался за женщину. И я поняла, что играть дальше — значит предать что-то важное.

— Но ты продолжала играть.