И вот это было уже интереснее. Не угроза. Проверка. Он ждал, что я начну юлить. Смеяться. Извиняться. Любую нормальную реакцию.

Я подняла бровь.

— С человеком, который застрял в своём лифте, — сказала я. — Если хотите, могу обращаться к вам торжественнее. Это поможет кабине поехать?

Он смотрел на меня долго. Слишком долго для случайного разговора. И это было уже не просто раздражение.

Это была попытка понять, что со мной не так.

— Вы не пытаетесь понравиться, — произнёс он.

— А должна? — спросила я спокойно.

Он не ответил. И в этом молчании было сразу два слоя: его бесит, что я не играю по правилам, и его цепляет, что я не играю вообще.

Лифт снова щёлкнул где-то сверху. Кабину слегка тряхнуло — будто ей стало скучно без драмы.

Вяземский на это даже не посмотрел. Он смотрел на меня.

— Вы всегда вмешиваетесь, когда видите проблему? — спросил он.

— Если могу решить за минуту — да, — ответила я. — Если не могу — делаю вид, что проблемы нет, как ваши сотрудники.

Он резко выдохнул — не смех, но что-то очень близкое к нему, запретное.

— Вы сейчас серьёзно?

— К сожалению, да, — сказала я. — Я тоже предпочла бы быть красивой легендой. Но живу в реальности.

Он снова нажал кнопку “открыть”. Ноль.

— Вы любите говорить, — заметил он.

— Я люблю, когда лифт едет, — парировала я. — Тогда можно молчать.

В динамике зашуршало:

— Сейчас… стойте… не дергайтесь…

— Мы не дергаемся, — сказал Вяземский.

Я посмотрела на потолок.

— Лифт дергается. Мы просто внутри, — добавила я как будто между делом.

И вот тут он повернул голову на меня так, как смотрят на человека, который не должен существовать в твоём офисе — но почему-то существует и ещё умудряется быть смешным.

— Вы мне мешаете, — сказал он.

— Я вам украшаю форс-мажор, — поправила я. — Согласитесь, было бы скучно застрять одному. Вы бы начали разговаривать с кнопками.

Он сделал шаг чуть ближе. Совсем немного — но в лифте это “совсем немного” превращается в “слишком”.

— Вы знаете, что в моём офисе дисциплина? — тихо сказал он.

— Я заметила, — ответила я. — Она там лежит рядом со связью. Тоже не ловит.

Вяземский замер. И я поймала тот самый момент: раздражение у него уже не только на лифт и не только на сотрудников. Раздражение на меня.

И интерес тоже на меня.

Это ощущалось странно, как будто ты стоишь в огне, но красиво.

Лифт тряхнуло сильнее.

Я пошатнулась — не в киношном стиле, без грации и без романтики. Просто нога поехала, потому что я стояла, как человек, который делает вид, что ему всё равно.

Вяземский поймал меня мгновенно.

Ладонь на талии — жёстко, уверенно. Не “ой, извините”, а “стоять”. И вот это “стоять” оказалось горячее, чем ему бы хотелось признавать.