Журналист рассмеялся. Вяземский рядом со мной даже не дрогнул.

— Кирилл Александрович, а вы? — продолжил журналист. — Как вы относитесь к тому, что ваша девушка так свободно комментирует ваш характер?

— Я отношусь к этому... терпимо, — сказал Вяземский.

— Терпимо? — переспросил журналист.

— Это он так шутит, — вставила я. — У него чувство юмора, как у швейцарских часов — точное, но не всем заметное.

— А вам заметное?

— Я научилась читать по движению бровей, — сказала я. — Когда левая чуть выше правой — значит, он сдерживается, чтобы не ответить. Когда правая выше левой — значит, я выиграла.

Журналист засмеялся. Вяземский рядом со мной чуть заметно покачал головой.

— Вы хорошо смотритесь вместе, — заметил журналист.

— Мы не смотримся, — ответил Вяземский. — Мы... существуем в одном пространстве. И это требует дипломатии.

— Он имеет в виду, что я его бешу, — уточнила я. — Но он терпит. Потому что без меня скучно.

— Скучно — это мягко сказано, — пробормотал Вяземский.

Журналист посмотрел на нас с интересом.

— А если серьёзно? — спросил он. — Как вы познакомились? Где это было?

Вяземский посмотрел на меня — не как начальник, а как партнёр по сцене. И дал мне старт.

— Хорошо, — сказала я. — Только сразу предупреждаю: он рассказывает так, будто даже чувства у него по графику.

— Это неправда, — сказал Вяземский спокойно.

— Конечно, — кивнула я. — И тысяча одна роза тоже сама себя заказала.

— Тысяча одна роза? — переспросил журналист.

— Это личное, — ответил Вяземский.

— Это красиво, — поправила я. — Но он стесняется.

Мы рассказали историю — живо, с подколами, с теми маленькими моментами, которые выглядят правдой даже в легенде: как он подошёл на мероприятии, что его зацепило, почему он не отпустил, почему я согласилась, как он пытался «держать лицо», а у меня это лицо вообще не предусмотрено инструкцией.

— Это было на декабрьском благотворительном сборе, — сказал Вяземский. — Закрытое мероприятие, очень камерное.

— На декабрьском? — переспросил журналист. — Интересно.

Он говорил мягко, но я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Да, — подтвердила я. — Там было немного людей, но атмосфера...

— Забавно, — перебил журналист.

Он улыбнулся. И эта улыбка была уже не про «интересно».

Она была про проверку.

— Почему? — спросила я легко, всё ещё сидя с Вяземским в обнимку, всё ещё не отступая ни на миллиметр. Но внутри уже нарастала тревога.

Журналист посмотрел на нас и произнёс мягко, почти дружелюбно:

— Я тоже был на декабрьском закрытом сборе.

Пауза повисла в воздухе тяжёлая, как бетонная плита. Захотелось закрыть глаза и куда-то провалиться, но деваться было некуда. Приходилось ждать.