— Ты теперь будешь проверять, дышу ли я каждые пять минут? — спросила я, чтобы сбить напряжение.

— Пока не убежусь, что да.

— Это надолго.

— Я умею ждать.

— Контроль — твоя единственная форма нежности?

Он резко повернул голову. В свете приборной панели его глаза казались чёрными.

— Нежности?

— Ну да. Когда человек переживает, он как-то это проявляет. Ты — проверяешь пульс.

Он смотрел на дорогу. Молчал долго, так долго, что я уже решила — не ответит. Потом сказал:

— А ты предпочитаешь, чтобы тебе врали, что всё хорошо, когда у тебя трясутся руки?

Я замолчала.

Потому что это было попадание. Прямое. В десятку.

Я действительно ненавидела эту ложь. Эти дежурные «всё нормально», когда внутри всё разрывается на части. И он каким-то чёртовым образом это понял. Считал. Увидел.

— Ты слишком много видишь, Марта.

— Это проблема?

— Это опасно.

— Для кого?

— Для нас обоих.

Я смотрела на его профиль, вырезанный из темноты. Челюсть сжата, губы в тонкую линию. Но в голосе — что-то живое. Настоящее. То, что он прятал ото всех, включая, наверное, самого себя.

— Кирилл.

— М?

— Ты правда испугался?

Пауза. Длинная. Тягучая, как смола.

— Да, — сказал он тихо. — Правда.

И это слово весило больше, чем всё, что он говорил мне за последние дни.

Мы ехали молча. Я смотрела, как его руки лежат на руле. Уверенно. Спокойно. Пальцы длинные, сильные, с аккуратными ногтями. Без кольца. Без часов. Без ничего лишнего. Я вдруг поймала себя на том, что хочу прикоснуться к ним. Просто провести пальцем по костяшкам, почувствовать тепло. Отдернула взгляд, уставилась в окно.

Что со мной происходит?

Мы въехали на заправку, когда стрелка бензина уже нервно дёргалась возле нуля. Свет резанул по глазам — яркий, белый, беспощадный. Я вышла из машины и вдохнула ночной воздух полной грудью. Пахло бензином, жареным тестом и дешёвым кофе. Обычная трассовая заправка. Фуры. Дальнобойщики. Уставшие продавщицы в синих форменных жилетках. Где-то лаяла собака. Из динамиков лилась старая попса.

Здесь не место Вяземскому.

Но он стоял рядом. Расстёгнутая куртка, светлая рубашка, одна пуговица болталась — наверное, когда меня ловил, оторвалась. Волосы взлохмачены, на виске запёкшаяся кровь, под глазами тени.

Он выглядел… живым. Настоящим. Таким, каким его никто никогда не видел.

— Ты как ходячий ёршик, — сказала я, пряча смущение за привычной дерзостью. — Встрепанный мальчик.

— Встрепанный мальчик, — повторил он. — Меня так ещё не называли.

— Всё когда-то впервые.

— Это точно.

Мы пошли к кассе. Он открыл передо мной дверь — автоматически, даже не задумываясь. Эта привычка к контролю, к заботе, вшитая так глубоко, что он сам её не замечал.