— Когда уже паровозы и пароходы выдумают, — в тоске вздыхаю я вслух.

— Так есть парАходы! — оживился Володя. — Видел я такую штуку в Костроме. Ох и дымит она! Черна, как сатана, гудит, будто покойник стонет.

— Купец Евреинов делает, — продолжает он с уважением. — А ещё слыхал — Всеволжский… тот самый, из мильонщиков, тоже делает. Да что говорить! Сенат уже года три как учредил обчиство акционерное на Волге-матушке по параходам этим.

Вот тебе и новость! Зарубочку бы надо в памяти сделать…

Наконец, в низинке показались дымки и первые покосившиеся крыши.

Считаю: не пять, как говорили, а… восемь домов в Пелетино.

Плюс дом Анны, что стоит отдельно, самым дальним.

Проезжаем мимо одной особенно унылой постройки: плетень развалился, окна заколочены. Дом явно нежилой. Может, и правда — всего пять дворов обитаемых?

И тут из кустов вылетает босоногий мальчишка лет пяти, не больше. Загорелый, вихрастый, с веснушками и глазами, как два уголька.

— Дядь, дяди, дайте копеечку! Христа ради! — кричит он, приплясывая.

Кидаю в его сторону что-то мелкое — двушку, кажется, и слышу, как вслед нам доносится восторженный вскрик.

Добрые, добрые!

Наконец, показалась усадьба помещицы. Хотя… усадьба — это громко сказано. Домик, больше смахивающий на барак, чем на дворянское гнездо. Правда, кое-где видны следы былого порядка. Выглядит он, конечно, получше той избы с рухнувшим плетнём, мимо которой мы проезжали, но впечатления не производит.

Впрочем, ворота открыли нам без скрипа — значит, смазывают. Ухаживают. У Анны и дворня имеется: тощий дедок, похожий на козла — такая же бороденка у него, и взгляд примерно такой же осмысленности.

— Скажи барыне, Алексей Алексеевич, сосед, приехал, — приказываю ему.

— Вырос-то как, — подслеповато прищурившись, глядит на меня старик. — Плоха матушка…

— Делай, что велено. Гостинцы привез! — сержусь я и, спешившись, отвязываю мешок от седла.

Владимир со мной в дом не идёт — будет заниматься нашими конями.

В бараке темно. Печь не топлена, похоже, уже давно. Прохожу по пыльным коридорам в дальнюю комнату и на меня обрушивается смрад, какой бывает разве что у бомжей. В такой же темной комнате, довольно большой по размерам, стоит кровать с балдахином, местами порванным. В полутьме замечаю неподвижную фигурку, укрытую почти до самого чепчика.

— Человек! Печь затопи и воды нагрей — чай пить будем! — командую тому же козлоподобному старику, ибо других слуг в доме не наблюдается. — И света добавь!

— Свечи дороги, — ворчит он, шаркая ногами по полу. — Печь не буду топить, самовар разожгу.