Открываю сначала пыльные тяжелые шторы, а затем и небольшое окно, чуть не выломав оное. Солнечный свет, ударивший прямо в глаза, и приятный свежий запах чего-то цветущего в огороде, разбавил мрачную атмосферу угасания в комнате.

Старушка молчит, но смотрит на меня осмысленно. На придурошную явно непохожа. На тяжелобольную — да, но взгляд — ясный, цепкий.

Крещусь на иконы, укорив себя, что сразу этого не сделал. Затем, нарочито весело, обращаюсь к хозяйке:

— Будь здрава, тётя Аня! Помнишь меня? Я сосед твой. Алексей Алексеевич. Сейчас чайку с медом попьём…

— И тебе не хворать. Как тебя, дурака, не помнить! — отвечает она сипло, но внятно.

Дурака? А чего я ей сделал-то?

И тут же вспоминаю — точно! Ссорились мы с ней на маминых поминках. Причины не помню — пьян был в хлам.

— Кто старое помянет — тому глаз вон. А Матрёна моя тебе пирогов передала. Со щавелей — говорит, ты любишь. Ещё с яйцом и луком. И с потрошками!

Развязываю дорожную сумку и выкладываю припасы на столик рядом с кроватью.

Чёрт, зря я близко подошел — от бабки исходит резкий тяжелый запах.

— Хороша она, Матрёна твоя, в пирогах! Да есть я почти не ем ничего нынче, видно, время моё пришло… Проси попа своего приехать до меня. Есть у тебя, сказывали. Мои из деревни к тебе все бегают. Пусть он примет грехи мои и отпустит к отцу небесному. Я заплачу. Пятак где-то был припрятан…

— Да какой пятак… Врача бы тебе, тётушка! Я и сам всё оплачу, — говорю я, стыдливо пятясь к окну — терпеть смрад нет сил.

— Я, Лешка, смерти не боюсь. Все там будет. Чего ж её страшиться? Только вот хоронить меня некому. Родни нет вовсе. А эти мои… хорошо, если гроб сколотят, а могут и так в землю бросить…

Она помолчала, вглядываясь куда-то в угол комнаты, а потом вдруг спросила:

— У мамки-то на могилке когда последний раз был?

— Вчера ходил, порядок навёл. Там, конечно, ещё многое подправить надо — я старосте своему велел этим заняться… У тебя ведь тоже есть староста… этот, как его… Ванька!

— Ты! И на могилки ходил? А ведь, гляжу, не врёшь… Повзрослел ты, Лешенька. Помру, и ко мне зайди как-нибудь. А по Ваньке плети плачут… Да нет других у меня — два десятка и три человека всего народу. Этот хоть и пьёт, но грамоту знает. Ворует, конечно… Да только у меня и воровать нечего, — беззубо смеётся старуха.

Беседуем. Анна хоть и не может долго говорить — задыхается, но слушает меня с интересом.

И я, не зная зачем — вдруг начинаю рассказывать все подряд. Про то, какая у нас теперь церковь — крыша с позолотой, а купол так на солнце сверкает, что аж глазам больно. Про поездку в Кострому, про охоту. Как беглого ловили. Про то, что наш епископ владыка Самуил с настоятелем монастыря Михаилом хотят меня в Москву отправить учиться…