— Это у тебя румяна на щеках? — спросил я из любопытства. — А где взяла?

Не может ведь быть, чтобы крепостная, с такими латаными-перелатаными вещами, разорялась на румяна!

— Так то ж свекла! — обрадованно и бойко ответила девица, будто раскрыла секрет красоты.

Послышалось недовольное шипение Матрены.

Оглядываю красотку ещё раз и понимаю — телосложение у девицы модельное. Грудь — тройка, не меньше, попка округлая, талия узкая. Интересно, я как барин могу с ней сблизиться? Ну не забесплатно, рубль дам, например! На такие деньги много чего купить можно, раз целая овца восемь рублей стоит. Хм.

— Но вечером садить — бога смешить, — удачно рифмую я. — Завтра утром начнем. Вон, вишь, у Зернова мешок картохи купил.

Зернов и правда оставил мне картошки с пуд: мелкой, красной и проросшей. Да мне такая и нужна!

— Так мне идтить? — спросила девица, зыркая глазками.

А глазки хороши! Брови, правда, густоваты, такие не очень люблю, но ресницы длинные безо всякой хрени летуалевской. Ну и голубые глаза, вернее, цвета неба.

— Садись, поснедай со мной, поговорим, скучку мне развеешь.

— А там и баньку можно сообразить! — внезапно произнёс Мирон, неслышно вошедший в гостиную. Спецназовец, как есть!

— Можно и баньку, — расплываюсь в улыбке я и слышу ругань Матрёны в сенях.

— Барин, тут Тимоха вернулся, пущать? — деловито спросил Мирон, очевидно, бывший у меня за мажордома.

— Чё ему надо? — удивился я. — Ну, пусть зайдет.

— Барин, не вели казнить, вели слово молвить, — поклонился в пояс Тимоха.

— Ара, ты задрал меня. Сказал же — иди домой, — злюсь я на весь этот цирк.

— Мне бы детишкам гостинец какой взять! — говорит Тимоха с невинной мордой. — Ведь не сожрёшь всё, что тебе тут наготовили. И Елисеева настоечку, если можно!

Конечно, о детях он и не думал, специально вернулся на девку поглядеть.

— Настойку тоже детям? — иронично поднимаю бровь я. — Ой, да бери и сваливай, не мешай мне общаться!

Тимоха нагрузился от души. Уволок с собой не только литровую бутыль настойки, но и остатки рыбы, остывшей, но всё ещё аппетитно пахнущей, кулебяк с пяток, и даже конфеты забрал, которые я на столе и не заметил — видимо, сосед привёз. Наконец, он ушел, и в доме стало тише. Наливаю своей гостье настойки.

— Ну, расскажи, что умеешь! Да закусывай, а то хмель в голову ударит, — ласково говорю я, пожирая взглядом грудь девицы. Платье на ней старое, лифона нет, и соски, кажется, вот-вот разорвут тонкую ткань.

— Ничего не умею… Девушка я, — растерялась Евфросиния, опустив глаза.

И тут Матрена не выдержала:

— Тьфу! Когда ж ты, барин, грешить-то перестанешь? — пробурчала она где-то вдалеке.