— Матрёна! Подь сюды! — рявкнул я.

Через секунду в проёме двери появилась блюстительница морали, недовольная, но готовая к ответу.

— Чего изволите, Алексей Алексеевич? — сказала она, скрестив руки на груди, явно не одобряя того, что тут творится.

— Тебя давно пороли? — грозно спрашиваю я.

— Да за что, барин⁈ — всплескивает руками толстуха.

— Ещё раз услышу, что ты меня хаешь, лично выпорю! — угрожаю я.

— А я ведь вместо мамки тебя титькой кормила! — голос Матрены наливается обидой и праведным гневом.

Теперь даже Евфросинья отложила в сторону кусок хлеба и уже смотрит на меня без симпатии. Ну как же, «почти мамку» — и пороть! М-да.

— Матрена, я вырос, и сейчас твой барин! Не сметь меня обсуждать! — упрямо говорю я.

Душить фронду надо в зародыше, это мне мой опыт управленца подсказывает.

— Не будешь слушать, продам тебя Велесову! — угрожаю, и тут же перед глазами всплывает образ этого самого Велесова. Самый крупный наш сосед, человек богатый, владеет пятью тысячами душ, миллионщик. Но и жестокий до ужаса: для него запороть челядь — всё равно что высморкаться. Нас с ним связывает старая вражда — батя мой на дуэли однажды дырку ему в боку сделал, и с тех пор тот меня не жалует.

Всё это в голове пролетело за секунду.

— Ох, Лексееич… — зарыдала Матрёна, как дитя, и слёзы градом полились по её круглым щекам.

— Поди прочь! — ору я, взбешённый всей этой сценой.

— Барин, ты бы остыл! — вместо всхлипывающей Матрёны в комнату тихо входит Мирон.

— И тебе зубы выбить? — рявкаю, уже почти не контролируя себя. — Я просил совета?

Чёрт, и правда, меня понесло. Еле торможу и внутри понимаю: это не я, это прежний хозяин тела буянит. Его опека явно достала до печёнок. Нужно взять себя в руки.

— За что? — Мирон смотрит угрюмо, не поднимая на меня глаза.

— Это я-то плохой барин? Матрёна на моих харчах в дверь скоро не пройдёт, ты — в сапогах городских ходишь. У меня один конь, а у тебя — два! И всё равно я вам плохой? Так, может, тебя тоже Велесову продать? — спрашиваю я с угрозой в голосе.

Мирон тяжело вздыхает.

— Хороший ты барин, — отвечает он, тихо. — Только Матрёна тебе вместо мамки была, а с мамкой так нельзя.

— Мирон, — говорю уже сдержаннее, — ты же с батюшкой моим воевал. Что будет, если солдат начнёт спорить с командиром?

— Известно чего… Выпорют, — снова вздыхает Мирон, словно принимая неизбежное.

— Вот и поясни это Матрене. А сейчас иди прочь, — добавляю я, уже успокаиваясь.

Ну что за дела! Алексей Алексеевич, какого хрена ты распустил дворню?

Дальнейшее общение с Фросей не заладилось. Та хоть мне и не перечила, но сидела за столом молча, глаз не поднимала. Запугал, получается, девчонку. А ведь ей всего шестнадцать, ребёнок ещё, можно сказать. Младшая она в семье, мамка больше не рожает — по местным меркам она старуха. А ведь матери всего сорок, а начала рожать с четырнадцати. Такие нынче времена.