А вот ни фига это не полиция, а просто парочка сердобольных отставников. Да каких — из самого Костромского девятнадцатого пехотного полка! Правда, мне эта информация ни о чем не говорит. Я только со школы еще стишок помню про солдат русских:

Там Бобик Жучку шпарит раком

Чего бояться им собакам⁈

Тьфу! Не то.

Забил заряд я в пушку туго

И думал: угощу я друга!

Постой-ка, брат мусью!

Что тут хитрить, пожалуй к бою;

Уж мы пойдем ломить стеною,

Уж постоим мы головою

За родину свою!

…

Зачитал им это стихотворение, которое учил, на минуточку, лет тридцать назад и в другом времени! И что ты думаешь? Стоят мои спасители и плачут. Без всхлипов, но слезы текут. А потом — бух! — оба на колени передо мной. Два простых русских инвалида: один без глаза, второй без трех пальцев на руке.

— За душу взяло, барин, — говорит один, тот, что без глаза.

— Папа воевал, — неловко поясняю я.

Мой Тимоха все про стих понимает, но занят делом и к нам не лезет — обшаривает убитых. Мы с этими отставниками, так получилось, грохнули обоих нападавших. Мой офигевший от вида крови староста, собирает свои бусы, или что там у него?

— Это вам, солдатики! — даю я по пятерке обоим отставникам. — Помяните павших.

— Проводить, может, куда, барин? — и не думают отказываться мужики.

— На Всехсвятскую, — киваю головой я. — Иван, собрал свое барахло? С нами пойдешь! Что там у тебя за бусы?

— Жемчуг речной, барин, — замешкавшись с ответом, опускает голову Иван Митрофанович, хотя я косяка тут не вижу — ну купил и купил.

У меня же не рабы, в конце концов, которые не могут иметь своего имущества, а крепостные, которые, в теории, могут и выкупиться. Самое интересное, жемчуг речной я у своих крепостных видел, например, у жинки Кожемяки бусы, да и у меня дома целая шкатулка жемчуга валяется. И тут, на рынке речном, встречал рыбачек с нитками жемчуга. Джинсы… тьфу, жемчуг сейчас доступен даже самым отсталым слоям общества. В Волге нашей много его водится. В это время, по-крайней мере. Так что, причин замешки я не понял.

Идти оказалось недалеко, и около постоялого двора мы прощаемся с одноглазым. Его товарищ остался ждать представителей власти, их тот же одноглазый вызвать и обещался.

Ещё не темно, и время прогуляться есть, но настроения нет.

— Можно, барин? — дерзко просовывается в мой номер Тимохина голова.

— Заходи, — киваю ему.

Тимоха датый, но это он с моего разрешения выпил — дал я ему задание разговорить соседа по номеру.

— Этот дурак уверен, что скоро волю дадут всем крепостным, — сказал мой слуга, развалившись вольготно в мягком кресле.