Пока я предавался воспоминаниям о гимназической юности, мои гости вовсю обсуждали моё будущее, предлагая возможные варианты дальнейшего обучения. Сначала они выбрали город, коим, отбросив Кострому, мог быть Петербург или Москва. Потом, отстранив от обсуждения Германа, два высоких церковных чина решили, что это будет ближняя Москва, а потом уже епископ, убрав от решения последнего конкурента, единоличным решением выдал указание мне поступать в Московский университет.

— Там четыре факультета и с десяток кафедр, если не больше. А поскольку ты на кошт точно не пойдёшь, то тебе, как бескоштовому или вовсе вольному слушателю, доступны все четыре, — рассуждал Самуил. — Плати тридцать рублей в год — и учись сколько хочешь. Серебром, конечно.

«Кошт — это за счёт государства,» — припомнил я.

В общем, выбирать особо не из чего — всё за меня уже решили. Хотя одно утешение: выбор факультета оставили за мной. Хотя какой там выбор? Нравственных и политических наук, физико- математических, словесных наук, врачебных и медицинских наук. Медицина и физика — сразу мимо. Словесных… Да, в своё время директор нашей гимназии Юрий Никитич Бартнев, друживший со многими писателями и поэтами России, в том числе с Пушкиным, хвалил меня и мои вирши, но не лежит душа к этому. Поэтому только неведомый мне факультет нравственности и политики.

На самом деле мне внезапно захотелось поскорее отделаться от гостей и уйти к себе разбираться с полученными знаниями. Но, разумеется, так невежливо я поступить не мог. Пришлось ещё часик поддерживать беседу. За это время я узнал пару интересных вещей. Оказывается, в гимназии теперь учатся почти в два раза больше учеников, чем в мои годы — не два десятка, а целых сорок человек. Кострома растёт и развивается! А вот Московский университет, по словам Самуила, пока что не может похвастаться таким ростом. Всего меньше тысячи студентов и вольных слушателей.

— Мало, — искренне сокрушался владыка. — Преподаватели многие в возрасте. Уйдут или помрут — кто их заменит? Где молодая кровь?

Тем не менее всё когда-то заканчивается — гости наконец-то откланялись, а я, едва очутившись у себя в комнате, первым делом полез в бумаги.

Так-с… Вот оно! Гимназию я закончил в 20-м году, в семнадцать лет. А сейчас, стало быть, мне двадцать три. Листаю выписку из личного дела, где отражены оценки — одни высшие баллы! Ну что ж, Алексей Алексеевич до того, как стал бухать после смерти матушки, был толковым парнем, да ещё каким!

Пробую про себя крутить фразы на французском, немецком и даже латинском — и ловлю себя на мысли, что они ложатся на язык так легко, будто я всю жизнь говорил на них. У парня талант к языкам был, не то что у меня в моём прежнем теле. Может и правду на факультет словесности податься? Но не лежит душа Германа Карловича к этому. Кстати, за моё обучение родители платили всего два рубля в год! Остальное выделила губерния, ну и доброхоты, как водится.