Я наконец изловчился пластануть одного из них саблей, защищённое одним только полушубком тело не смогло противостоять быстрому и резкому удару. Кровь хлынула широким фонтаном, особенно яркая на свежем снегу. Минус один ублюдок.

Отбивался я рьяно, яростно, махал саблей так, как не делал этого ни на одной из своих тренировок. Сумел ранить ещё двоих, но это были только царапины, не мешающие вести бой. Сам пару раз получил по ногам дубинкой, Гюльчатай тоже прилетело по крупу, как бы я не уворачивался. Но разорвать контакт у меня получилось, и я отъехал на несколько шагов назад, пока тати, тяжело дыша, зализывали раны.

— Всё равно не уйдёшь, — прошипел их главный. — Из-под земли достанем.

Мне стало окончательно ясно, эта засада — чистейшая импровизация с их стороны. Изначальный план, очевидно, состоял вообще в другом. Например, выкрасть меня уже после выхода из Пскова. Сгинул на войне, да и всё.

— Вы из-под земли уже не выберетесь, — желчно произнёс я. — Да и не стану я вас хоронить. Не заслужили.

Внутри клокотала ярость, саблю я держал железной хваткой. Напротив меня осталось четверо, и против одного это, пожалуй, многовато, но я был дворянином, воином, сотником, а они — обыкновенными татями, крестьянами, взявшими в руки дубины и топоры. И я уже видел, что уверенности в победе у них изрядно поубавилось.

— Гойда! — рявкнул я, пришпоривая кобылу.

Уставшая, но верная Гюльчатай послушно сорвалась с места, я вскинул саблю, рубанул с оттяжкой одного, другого. Первому снёс полчерепа, другой вскинул дубинку, защищаясь, и лишился сразу всех пальцев, когда клинок проскользнул вдоль дубины. Третий благоразумно бросился в кусты, а четвёртый попытался кинуть в меня топор, оставаясь безоружным, но промахнулся. Я вовремя прижался к лошадиной гриве, и топор пролетел сверху. Этого метателя я полоснул поперёк груди, а потом взялся за лук, чтобы пристрелить последнего, который ломился через заросли, но бандит ушёл раньше, чем я оказался готов к выстрелу.

Сердце бешено колотилось, я выпрыгнул из седла, свирепым взглядом уставился на единственного выжившего, который зачем-то пытался отыскать в снегу обрубки своих пальцев.

— Кому служите? — прорычал я, приставив окровавленную саблю к его носу.

— Не губи, боярин, Христом-богом молю! — забормотал тать.

От этих его слов мне, наоборот, захотелось ещё сильнее его прибить. Но я пока сдержался.

— Служите кому? Говори, собака! — рыкнул я.

Если начнёт сейчас причитать, что старшой договаривался и вон он лежит, точно зарублю на месте.

— Старицкому! Владимиру Андреичу! — взвыл бандит, прижимая к груди кровоточащие культяпки. — Велено было выкрасть тебя!