Это должно было быть угрожающе, но из его уст это прозвучало потешно.

— Ты бы расплакался, да? — усмехнулся я.

Он проорал что-то невнятное, но совершенно точно оскорбительное, выскочил из-за стола, понёсся ко мне, намереваясь если не убить на месте, то как минимум покалечить. Сейчас холопы всё же вмешались, попытались его остановить.

Юрий остановился посреди комнаты, принял горделивую позу, вспомнив про честь. Понял, видимо, что ведёт себя несоответственно статусу дворянина.

— Это ты, Злобин, холоп, худородный! Прадед твой у князей Стародубских навоз в конюшнях чистил! Найди себе такого же, как ты, холопа, и с ним перелаивайся! А мы, Белкины, никому не кланялись никогда! — выпалил он.

Получилось у него не слишком-то убедительно.

— А ты не прадедами похваляйся, а своими деяниями, — сказал я. — Что-то я не заметил, чтоб хоть один татарин от твоей сабли голову сложил. А что до худородности, так все мы от Адама родословную ведём.

Юрий дёрнулся, как от пощёчины, фыркнул и спешно вышел, я же остался в зале, ковырять ложкой остывший уже завтрак. Дядька наклонился ко мне поближе.

— Зря ты, Никит Степаныч, так, — зашептал он. — Друзья у него… И при дворе, и в Приказах, и среди бояр…

— Будто у Злобиных друзей нигде нет, — буркнул я.

— Есть. Но у них больше, — сказал дядька.

— Всё равно уезжаем отсюда, — сказал я. — Собираться пора, Леонтий.

— Было б что собирать… — вздохнул он.

Однако собирать было что. Тем более, что путь предстоял неблизкий. Даже не до Москвы, а ещё дальше. Вотчина моя, оказывается, находилась под Суздалем. Вернее, не моя, отцовская, и по наследству она перейдёт Фёдору, но ехать мне предстояло именно туда. Собственного поместья я пока не заимел, повёрстан был денежным окладом, который мне выдали сразу же, на сборы. При том, что собраться в поход мне всё равно помог отец, из собственного арсенала.

Так что выданное жалованье, если я его не пропил раньше, должно всё ещё быть где-то у меня. Татары у меня никаких денег не отбирали, хотя обыскали тщательно.

— Дядька! — позвал я, надевая куяк в своей светёлке. — А деньги у меня есть, не знаешь?

— Как же! — хмыкнул он. — Четыре рубля! В куяке зашиты, в подкладе. Да у меня часть на хранении.

Я мысленно похвалил Никиткину предусмотрительность. В здешних ценах я пока вообще не ориентировался, но представлялся мне рубль почему-то большой золотой монетой, как положено, с двуглавым орлом на реверсе. Реальность оказалась куда прозаичнее.

Куяк, то есть, стёганку с нашитыми сверху железными пластинами, я за особо ценный предмет не считал, бросая его где попало. Как оказалось, зря. В нём оказалось зашито почти двести грамм мелких серебряных монеток-чешуек с копьеносцем на аверсе и буквами на другой стороне. Будь татары хоть чуточку понастойчивее в обыске, или если вдруг кому-то из них понравилась бы моя броня, то плакали бы мои денежки. С другой стороны, кошель с деньгами отобрали бы совершенно точно.