Ночевали зато хотя бы не в чистом поле и не под кустом, а на почтовых станциях, ямах, равномерно расположенных вдоль всей дороги. Да, платно, но зато я спокойно отдыхал на мягкой постели, а не ворочался у костра, подложив под голову седло.

Поначалу много разговаривали с Леонтием, я расспрашивал его обо всём подряд, ссылаясь на потерю памяти, даже о самых дурацких вещах, которые настоящему Никитке и в голову бы не пришло спросить. Леонтий, однако, стойко терпел мою назойливость, отвечая на все расспросы, порой совсем чуть-чуть не дотягивающие до полноценного допроса. Вскоре, однако, ручеёк моей фантазии иссяк, и остаток пути мы ехали молча. Дядька, кажется, только обрадовался.

Ехали, впрочем, настороже, в боевом облачении, несмотря на жару, и только миновав Тулу, позволили себе немного расслабиться. Границы, хоть и охранялись на протяжении всей засечной черты, всё равно оставались дырявыми, как решето, и даже на русской территории всегда имелись шансы напороться на степняков.

Они ведь очень часто действовали хитро, скрытно, малыми группами проникали через границу, обходя заставы, углублялись на сто-двести вёрст вглубь России, не разводя костров и не привлекая внимания, там разворачивались и прочёсывали всё широкой гребёнкой, уводя полон, грабя и сжигая всё на своём пути.

Но степняки нам в этот раз не встретились. Встречались паломники, бродячие артисты, крестьяне, отбывающие ямскую повинность, возницы на телегах, монахи, юродивые, конные патрули из таких же, как мы, сторожей, пастухи с дубинами, коробейники со всякой всячиной.

Встретились и лесные тати.

Мы как раз въехали в лес, дорога вилась между высоких сосен, проторенная колея безошибочно указывала путь. За дорогой следили, это было заметно, по крайней мере, вырубали подступающий к ней подлесок. И всё же появление шестерых заросших молодцев на дороге стало для меня неожиданностью.

— Стой, приехали! — насмешливо произнёс один из них, чернобородый мужик в простом зипуне.

Трое вышли на дорогу, загораживая путь и поигрывая разномастным оружием, ещё трое затихарились у обочины, как засадный полк. Одеты были кто во что горазд, с чужого плеча, вид у всех был опасный, бывалый.

— Броньки сымайте, сабли, кошельки, — потребовал другой, седой мужик с мёртвыми рыбьими глазами. — Не то хуже будет.

— Да и с коней слезайте, не нужны вам кони-то больше, — хохотнул третий, улыбчивый паренёк с длинным белесым шрамом поперёк морды.

Я положил руку на саблю.

— А вот это ты, барчук, зря, поранишься, — сказал рыбоглазый, поигрывая кистенём. — Самострел с пяти шагов метко бьёт, даже слепой управится.