Мы с мистером Эшвордом молчали, думая каждый о своем. Он нарушил тишину первым:

— Мне не рассказали, что стало с той… вещью.

— Уничтожена.

Я коротко объяснила, как подтянула детали механизма, чтобы часы не выдержали собственной энергии. Было страшно, что мистер Эшворд обвинит меня во взрыве, искалечевшем его внука, но он только кивнул:

— Выходит, вы смогли сделать то, на что у Сайласа не хватило духу.

— На самом деле я узнала, что дедушка действительно собирался уничтожить часы. Но сперва он хотел создать средство защиты от них. На случай, если не он один сумел изготовить нечто настолько опасное.

— Неужели? — мистер Эшворд вскинул брови, и я уловила недоверие в его взгляде.

Я достала из кармана юбки пудреницу.

— Да, он доработал наш семейный артефакт, чтобы тот защищал от воздействия часов. В нем уже были заложены основные механизмы, но его создательница не успела закончить дело, поэтому долгие годы он не работал так, как нужно. Дедушка перенастроил все так, чтобы создать защиту от ментального воздействия. Дедушка хотел использовать его и снять барьеры с Леонарда Блейка, извиниться за случившееся… но не успел.

Мой собеседник старчески прищурился, разглядывая серебряный корпус.

— Кажется, припоминаю… Как же вы её нашли?

— Она всегда была со мной, — я с нежностью провела по резной крышке. — Просто я не догадывалась о её свойствах. И сама пудреница тоже. Сознание артефактов отличается от человеческого, поэтому она просто не помнила, что дедушка изменил в механизме. Только когда часы оказались рядом, её барьер сработал сам собой.

Пудреница защитила меня.

В прошедшие дни она не уставала напоминать нам, кто оказался всеобщей спасительницей — и ни я, ни Алистер не скупились на комплименты и слова благодарности.

Конечно, я не стала рассказывать мистеру Эшворду о видениях Алистера: о том, что он давно предвидел похожий момент и жил в страхе перед ним. Это было слишком личным.

Сам Алистер не мог сказать, какой из наших поступков изменил будущее и исправил тот момент, где я умирала от его рук. Сумели бы справиться со всем, если бы Алистер два года назад поступил иначе и признался бы мне во всем? Наверное, мы никогда этого не узнаем.

Когда первое потрясение схлынуло, я почувствовала горькую обиду на его обман — на все холодные слова и поцелуи, которыми он мучил меня последние недели… И все же я не смогла сказать Алистеру, что для его возвращения слишком поздно. Это было бы ложью.

К счастью, мне не пришлось заводить речь о том, что станет с Алистером, если он еще хоть раз посмеет что-то скрыть — за меня эту воспитательную беседу провела пудреница. Я готова была поспорить, что подчиненные лорда-инквизитора не могли даже представить его таким: с видом покаяния и полного смирения он послушно кивал, пока старинный артефакт хищно клацал створками в его сторону.