— Привал! Завтрак! — раздались первые крики, и по цепочке их подхватили в каждом кузове, разнося по колонне.

Мы выгрузились, чтобы размять закостеневшие на холодном полу тела, ощущая каждый сустав. Караван встал в естественном каменном амфитеатре — невысокие, изъеденные ветром скальные гряды с трёх сторон давали хоть какую-то иллюзию защиты от пронизывающего ветра и любопытных, невидимых взглядов. Краузе, не теряя ни секунды, выслал двух солдат на ближайшие высотки для дозора, их силуэты быстро растворились в скудной растительности степи.

Завтрак был спартанским: чёрный хлеб, ломоть жёсткого, сильно солёного сала и прохладная, чуть пресная вода из фляг. Никакого огня разводить не стали, но скорее всего не из-за дыма, который мог выдать наше местоположение, наверное, из-за сроков нашей поездки, начальству виднее. Мы ели молча, стоя или сидя на корточках у колёс машин, стараясь хоть как-то укрыться от пронизывающего ветра. Хлеб приходилось долго размачивать во рту, сало отдавало дымком и солью, но давало иллюзию сытости и сил.

Ян, быстро управившись со своей пайкой, прислонился к борту и, глядя на безмолвные скалы, негромко произнес, словно делясь сокровенным:

— Знаешь, Петь, а ведь каждый такой привал — это как маленькая жизнь. Остановились, перевели дух, подумали о чём-то своём, о прошлом доме, о том, что было… А потом снова в путь. Как будто и не было этих двадцати минут покоя, — он помолчал, смахнув со лба налипшую песчинку, принесенную ветром. — Вот и весь наш здешний цикл: остановка, движение, остановка. Пока одна из них не станет последней. Какой только дряни из других миров сюда не прилетает. Кого только нет. И хорошо, если это просто бродяги, выброшенные за ненадобностью. А если это хищники? Или, ещё хуже, разумные существа, с планами и амбициями? Тут уж не до философских бесед будет. Тут выживать надо. Каждый день.

— И часто они становятся… последними? — не удержался я от вопроса, хотя ответ, в общем-то, был ясен, витал в воздухе, как пыль.

Ян пожал плечами, его взгляд вильнул по горизонту.

— Чаще, чем хотелось бы. Но реже, чем могло бы, — он криво усмехнулся. — Вот такая вот философия и закон в одном лице.

Откуда-то сверху, с дозорной точки, донёсся короткий, резкий свист — условный знак, что всё спокойно. Краузе, стоявший в стороне и изучавший карту, кивнул самому себе, удовлетворённый. У нас было ещё минут десять покоя.

— Кстати, о законах, — Ян обернулся ко мне. В его глазах загорелся огонёк рассказчика, смешанный теперь с долей серьёзности. — Ты спрашивал про «осколки», про то, как это всё работает. Думаю, сейчас самое время. Пока ветер воет и сало в животе греет, а не наоборот.