Торговая площадь каструма встретила нас не просто гулом, а особенным, настороженным ропотом, который бывает только на базарах, где встречаются чужие миры, чужие судьбы. Крики торговцев на латыни, искажённой десятками акцентов, мешались с жалобным блеянием козы, привязанной к колесу покосившейся телеги, и резким, металлическим лязгом. Где-то рядом, за грудой мешков, переругивались двое: один в грязной, засаленной тунике, другой — в странном, почти театральном одеянии, словно сошедший с пожелтевших иллюстраций де Невилля, принесённых из другого времени. Римляне в своих строгих туниках, наши солдаты в потрёпанной форме, несколько подозрительных типов в пыльных плащах, надвинутых на глаза — может, торговцы из других, принесенных осколков цивилизаций, а может, и соглядатаи, а скорее всего, и то, и другое одновременно, слившиеся в единую, опасную массу.

Всё смешалось в пёструю, настороженную толпу, где каждый косой взгляд мог стать последним предупреждением, а каждое неосторожное слово — началом кровавой драки. Запахи стояли густые, въедливые, проникающие под кожу: пряности, острые и незнакомые, едкий пот, жирный дым жареного мяса, терпкий дух дешёвого вина, и поверх всего — тот самый горьковатый, полынный дух степи, который уже стал для меня почти родным, въевшимся в одежду и память.

На грубых деревянных лотках, рядом с глиняными горшками, из которых пахло чем-то кислым, лежали странные ёмкости, похожие на стеклянные, но при этом странно гибкие, словно сделанные из застывшей воды. Рядом с ними находилась россыпь патронов разных калибров, а тут же, в соседнем ряду, равнодушно продавали живых овец с грязной и свалявшейся шерстью.

Краузе остановился на краю площади, коротким жестом указал на римлянина, отвечавшего за торг, и бросил через плечо, даже не глядя на меня:

— Переводи и не отходи от меня ни на шаг.

Я кивнул, хотя он этого не видел. Ян, стоявший рядом и быстро переводивший его слова, тронул меня за локоть. Его прикосновение было легким, но ощутимым, словно якорь, возвращающий меня из глубин собственных мыслей.

— Держись, Петь, — его голос был тих, но в нём звучало искреннее участие. — Ты не виноват. Краузе просто ищет, за что зацепиться. Он всегда так с новыми. Ему нравится ломать.

— Знаю, — ответил я, и сам удивился, как глухо, почти сипло прозвучал мой голос, словно я долго не говорил.

Ян хотел что-то добавить, но его окликнул один из наших, занятый разгрузкой ящиков. Грохот дерева о камень эхом разносился по площади, заглушая слова. Ян лишь ободряюще сжал моё плечо, и он отошёл, растворяясь в суете.