Торг шёл своим чередом, монотонно и неумолимо. Краузе, как опытный купец, торговался жёстко, без скидок на древность цивилизации или на пыль веков, осевшую на лицах римлян. Его голос, резкий и требовательный, отскакивал от древних камней, смешиваясь с гомоном толпы. Римляне, в свою очередь, держались с достоинством, а лица были непроницаемы, но я видел, как загорались их глаза при виде наших ящиков с медикаментами, инструментами и патронами. В их взглядах читалась смесь любопытства и жадности.

Подошёл тощий, как жердь, тип в грязной, местами порванной тунике, но с дорогим, блестящим пистолетом на поясе, который казался чужеродным на его тощем теле. Он предложил за наши патроны какой-то странный металлический предмет, похожий на сплющенный, деформированный шар, покрытый непонятными символами. Краузе отказался, даже не дав мне перевести — просто махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и отвернулся.

Так, слово за словом, сделка за сделкой, проходил час за часом. Солнце медленно ползло по небу, окрашивая камни в золотистые оттенки. Я работал как механизм, переводя фразы, которые давно перестали что-то значить для меня, превратившись в пустой набор звуков: «Это стоит дороже», «Мы дадим два ящика», «Товар хороший, не гнилой». Слова вылетали сами, а мысли были заняты другим, унося меня далеко от шума и пыли торговой площади.

Я думал о своём месте в этом мире, в этом Чистилище, где время текло иначе, где вечность была не метафорой, а суровой реальностью. Если впереди вечность, которая при удаче не закончится никогда, — разумно ли искать тихий угол, обеспечить себя хлебом насущным и просто наблюдать, как годы сменяют друг друга, просачиваются в степь, словно песок в часах? Но, судя по всему, в Чистилище это несбыточная утопия, мираж, который тает при приближении.

Подобная мысль, наверняка, приходила в голову каждому, у кого есть хоть капля ума. Но если бы в этом был резон, стены отшельников давно бы окружили всю Степь. Их нет. Значит, либо тихих углов здесь не бывает, либо те, кто их ищет, очень быстро понимают, что одиночество в вечности страшнее любой войны.

Марк говорил, что через двести лет лица родителей стираются из памяти. Что останется от меня, если я просижу в норе пятьсот лет? Только страх и привычка дышать. Нет уж.

— Волков, — голос Краузе выдернул меня из омута, словно пощёчина: резко, больно, возвращая в реальность.

Я моргнул, прогоняя наваждение, и попытался сосредоточиться на лейтенанте. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало лёгкое раздражение.