Застыв у зияющего чрева вагона, я невольно задержал дыхание. Тишина, воцарившаяся после скрипа сапога по металлу, была звенящей, абсолютной. И в этой гробовой тишине из самых потаённых уголков памяти, словно сквозь толщу ледяной воды, прорвался обрывок давно забытого, знакомого до боли мотива. Сперва беззвучно, лишь вибрацией в пересохшем горле, а потом и вполголоса, сипло и надтреснуто, пополам с горькой усмешкой, я начал напевать:

Не для меня придёт весна,

Не для меня Буг разойдётся…

Слова, выученные ещё в юнкерском училище, ложились на эту мёртвую пустыню с пугающей пророческой точностью. Я обходил вагон, заглядывая в его развороченный бок, и романс лился сам собой, становясь реквием к этому абсурдному крушению.

И сердце радостно забьётся

В восторге чувств не для меня!

Внутри, среди опрокинутых кресел, моё внимание привлёк силуэт, тёмный и неестественно скрюченный. Присмотревшись, я с холодным ужасом различил еще несколько иссушенных трупов пассажиров, которые уже изрядно обглодало местное зверьё. А вот погибли они, по всей видимости, не из-за аварии. В голове одного из покойников виднелась округлая пробоина.

Не для меня, красой цветя,

Алина встретит в поле лето…

Приноровившись, залез внутрь вагон. Может быть, удастся найти что-нибудь полезное для меня. Например, не отсыревшие патроны или бутыль чистой воды.

Не для меня луна, блестя,

Родную рощу осребряет…

В раскрытых чемоданах и кофрах, похоже, не единожды уже копались пытливые мародёры. И всё мало-мальски ценное уже давно обрело иных хозяев.

И тут до меня дошла вся чудовищная насмешка судьбы. Я сражался с японцами, тонул в Атлантике, бился с призрачной рысью, и всё для того, чтобы в итоге найти свой конец здесь, в богом забытой степи иного мира, у разбитого поезда, который шёл невесть куда и невесть когда.

Сжав кулак здоровой руки так, что ногти впились в ладонь, я судорожно ударил сапогом, отправляя пыльный чемодан в сторону, и он, перевернувшись, с глухим стуком шлепнулся на пол, подняв облако затхлой пыли. Из него выпало несколько пожелтевших кружевных женских сорочек, истлевших почти в прах. Но мой взгляд зацепился не за них, а за тот лист, на котором лежал чемодан.

Это была газета. Целый разворот, смятый, порванный по сгибу, но уцелевший. Бумага была грубой, желтоватой, но еще достаточно прочной. Я машинально, почти не глядя, поднял ее, стряхнул пыль, и привычное ощущение газетного листа в руке на секунду вернуло меня в знакомый мир, который я покинул совсем недавно.

И тогда я увидел дату…

Мозг, затуманенный болью и усталостью, отказывался ее воспринимать. Я зажмурился, с силой протер глаза тыльной стороной ладони, оставив на лице полосы грязи, и снова посмотрел.