Собрав волю в кулак, я заставил себя сесть. Мир поплыл перед глазами, в висках застучало с новой силой. Я упёрся спиной во что-то холодное и шершавое. Вытянув вперёд руки, я через пару десятков сантиметров наткнулся на противоположную стену. Скорость, с которой моё личное пространство нашло свои границы, повергла в лёгкий шок. Это была не комната. Это был каменный мешок. Карцер.

Я ощупал стены. Грубый необработанный камень, местами склизский от сырости. Ни дверей, ни окон. Сверху обнаружилась такая же каменная глыба. Паника, холодная и цепкая, начала подбираться к горлу. Я заставил себя дышать глубже, несмотря на спёртый воздух.

Методом бесконечно медленных осторожных движений в кромешной тьме я начал тактильную разведку. Мои пальцы, ставшие на время моими глазами, скользили по полу, просеивая солому. Ничего. Ни крошки, ни намёка на что-то полезное. Только пыль, труха и холод камня.

Внезапно где-то снаружи, за стеной, раздался скрежет железа. Громкий, резкий, заставляющий вздрогнуть. Послышался топот шагов. Тяжёлых, размеренных, приближающихся.

Прямо передо мной с оглушительным лязгом, от которого я вздрогнул всем телом, сдвинулся какой-то запор. В стене, казавшейся монолитной, внезапно возникла вертикальная щель, и в неё хлынул тусклый, слепящий после абсолютной тьмы свет факела или масляной лампы.

В проёме, заполняя его почти полностью, стояла фигура. Не солдат. Сторож. Человек-гора в потрёпанном кожаном камзоле, с лицом, изъеденным оспинами и годами. В одной его руке был факел, коптящий чёрным дымом, в другой — деревянная плошка и глиняный кувшин.

В проёме, заполняя его почти полностью, стояла фигура. Не солдат. Сторож. Человек-гора в потрёпанном кожаном камзоле, с лицом, изъеденным оспинами и годами. В одной руке у него болталась лампа, наполнившая мою каморку неровными тенями, и коптящая черным дымком, в другой — деревянная плошка и небольшой глиняный кувшин.

Он бросил на меня беглый, ничего не выражающий взгляд. Взгляд человека, видевшего сотни таких, как я. Слегка наклонился и поставил на пол лампу. Освободившейся рукой, словно вываливая мусор, он швырнул мне под ноги плошку. В ней заколыхалась мутная жижа, отдалённо напоминающая похлёбку с плавающими комками того, на что я брезговал даже смотреть.

Вслед за ней у порога он поставил кувшин. И даже с расстояния я услышал желанный, чарующий звук — плеск воды.

— Trink. Iss, — прохрипел он сиплым, нечеловеческим голосом, и я понял, что это не слово, а подобие звука, издаваемого гортанью. Язык был тем же грубым немецким диалектом, что и у солдат.