Зацепив ткань пинцетом, эскулап снял ее с раны, обнажив уже хорошо поджившие края.

Готовый к болезненным ощущениям, я неожиданно ощутил лишь терпимую боль. Зато вспомнил фразу на латинском языке, который должен быть ему знаком:

— Вверяю себя в твою заботу.

— К-х-км! — вырвался удивлённый возглас у Адольфа, и он внимательнее взглянул на меня поверх очков.

— Чисто. Гноя нет. Чем до этого обрабатывал? — обратился он уже на языке Цицерона с немного непривычным акцентом.

— Спирт и серный порошок, — ответил я, стараясь подобрать правильные термины. — Из аптечки… Другого времени.

Адольф кивнул, его лицо выразило одобрение.

— Хорошо. Опрятно работал, — похвалил он. Повернувшись к полкам, заставленным склянками, выбрал одну с густой зеленоватой мазью. — Эта мазь затянет рану быстрее.

Он ловко нанёс мазь на рану. Она оказалась прохладной и сразу же смягчила остатки жжения. Пока он накладывал свежую чистую повязку, я осмелился спросить:

— Полковник мне говорил, что «бессмертие» и так позволит быстрей заживить рану.

Адольф хрипло рассмеялся. Коротко и без веселья.

— Да, молодой мой друг. Это, наверное, единственное хорошее, что даровал нам этот новый мир. — Он туго затянул бинт. — Но если помочь лекарствами телу израненному, то исцеление наступит быстрее.

Закончив перевязку, он отступил на шаг и снова посмотрел на меня оценивающе. Но теперь во взгляде сквозило нечто вроде уважения к грамотному пациенту.

— Завтра будешь как новенький. Через два дня снимай повязку.

Когда мы вышли, Ян, наблюдавший за всей сценой с нескрываемым интересом, тронул меня за локоть.

— Ну что, всё? На каковском это вы с ним говорили?

— Это латынь, — с удивлением я взглянул на своего Вергилия. Не узнать латынь… — Язык врачей, юристов и… в общем, образованных людей.

— А сам ты где так по-немецки говорить научился? — спросил я, зная, что тут он всего чуть больше двух месяцев.

Ян прямо на глазах помрачнел, словно невинный вопрос задел за живое, коснувшись чёрной, не зажившей страницы в летописи его жизни.

— Если мой вопрос неуместен, можешь не отвечать, конечно, — поспешно решил пойти я на попятное.

Он вздохнул и резко мотнул рыжей головой, перед ответом:

— Секрета нет. Отец мой немцем был. Вот так и выучил. С пелёнок батя говорил, мать понимала. А тут он ещё и пригодился.

Он хлопнул меня по плечу, уже возвращаясь к своей привычной роли весёлого проводника.

— Ну, ладно, хватит о грустном. Пойдём к цирюльнику, а то фельдфебель Вебер не любит, когда ходят щетинистые, как бродяги.

Сделал отметку в памяти, что моего нового знакомца пока лучше про прошлое не спрашивать, раз ему так это неприятно.