Лофт уже подготовлен к тому, что я запланировал. Он пуст, если не считать стола, стульев и огромного секционного дивана, который тянется под окнами. На кухонной стойке также установлен небольшой телевизионный монитор с плоским экраном. Я бросаю взгляд на углы главной комнаты — все камеры на месте, фиксируя каждое наше движение. Когда здесь жила Кора, я иногда присматривал за ней, но не так пристально, как за Адриенной. С Корой это было скорее сексуальным интересом; я смотрел на нее, когда хотел кончить. С Адриенной всё иначе.

Каждый раз, когда я смотрю на Адриенну, я чувствую себя так же, как в детстве, когда ходил в зоопарк в Центральном парке. Это опьяняло по совершенно другой причине: я стоял за ограждениями вольеров и придумывал истории о существах в их естественной среде обитания. Какими дикими и свободными они, должно быть, были, и какими загнанными в клетку и скучающими они были в неволе; у меня никогда не было ни малейшего желания жить дикой жизнью, даже в детстве, и мне это было не нужно; я удовлетворял все свои потребности, воображая их жизнь, и наблюдая за тем, как за этими великолепными зверями, прирученными и ухоженными, ухаживают таким неестественным образом, — я не могу сказать вам, почему мне это нравилось, просто нравилось.

Джессика опаздывает на двадцать минут, ссылаясь на пробки. Она одета в шубу до щиколоток, хотя сегодня вечером не настолько холодно, чтобы это было оправдано. Темный цвет оттеняет неестественную рыжину ее волос и болезненную бледность лица. Брайан впускает ее, и она осторожно, настороженно входит внутрь, словно не совсем понимает, чего ожидать. Я подавляю желание ухмыльнуться, наливая ей бокал вина. Это будет весело, думаю я, очень весело.

— Спасибо, что пришла, — говорю я спокойно, чтобы расслабить ее. — Обещаю, я не отниму у тебя много времени.

Я мог бы сказать ей, что это будет быстро и безболезненно, но это ложь.

В этом не будет ничего безболезненного.

Адриенна

Я слышу, как Ирина раз за разом повторяет мое имя. Я чувствую ее руки на своих плечах, она трясет меня. Я пытаюсь оттолкнуть ее, но металлический наручник на запястье, приковывающий меня к изголовью кровати, ограничивает мои движения. Цепь длинная, но она запуталась вокруг столбика кровати и подушки; я раздраженно скулю. Она твердо намерена меня разбудить, хотя сама виновата, что я в таком состоянии. Это она выполняла его приказы, это она трижды в день колет меня иглой. Это она не хочет меня отвязывать; на самом деле, только она. Я не видела ни Маркету, ни другую медсестру уже много дней; по крайней мере, мне кажется, что прошли дни. Я не могу быть уверена.