— Ей нужен отдых, — повторяет главная медсестра. Я поднимаю на нее глаза и одариваю холодным взглядом. К счастью для нее, она понимает намек. Поджав губы, она суетливо выходит из комнаты. Маленькая мышка-блондинка молча следует за ней.
— Ты, — говорю я, когда она собирается закрыть дверь. — Завтрак завтра в 7:00 утра. И ни минутой позже. — Она воровато кивает и наконец-то спасается бегством.
Она закрывает за собой дверь, не слишком мягко. Я делаю еще одну долгую затяжку сигаретой, снова опуская взгляд на Адриенну. Я провожу костяшками пальцев по гребню ее лопатки. Она молча смотрит на меня снизу вверх, пока я снова обвожу круглый ожог в центре ее спины. Я вынимаю сигарету изо рта, перекатывая ее в пальцах. Затем протягиваю ей. Предложение мира.
Она поднимает руку и берет ее. С болезненной гримасой сдвигает бедра, медленно переворачиваясь на бок и делая долгую затяжку. Я расстегиваю брюки и позволяю им упасть на пол.
— Я бросаю, — бормочет она, и струйка дыма вырывается из ее носа.
— Я тоже, — говорю я, скользя в кровать рядом с ней. Делаю мысленную пометку распорядиться о смене белья завтра, но пока меня вполне устраивает лежать в нашей грязи. Я хочу пахнуть ею, когда проснусь утром. Хочу видеть ее кровь на своей коже.
Она протягивает мне сигарету, я делаю последнюю затяжку, а затем бросаю окурок в холодный чай, который всё еще стоит на подносе возле кровати. Она перекатывается на живот, отворачивая от меня лицо.
— Больше никакого морфина, — говорит она, ее голос уже отяжелел от усталости.
— Насколько всё плохо? — спрашиваю я, наклоняясь, чтобы прижаться кончиком носа к ее спине. — Боль?
— Она приятная, — бормочет она. — Она тихая.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Адриенна
Я просыпаюсь в агонии. Я стискиваю зубы, чтобы не закричать, в надежде, что это пройдет. В комнате темно, но я чувствую его тело рядом со своим. В неподвижном воздухе я слышу биение его сердца. Мой живот сводит судорогой, и я сворачиваюсь в позу эмбриона. К сожалению, движения только усиливают боль. И всё же я не могу перестать двигаться. Я не могу лежать спокойно. Я сжимаюсь и разжимаюсь, в голове пульсирует, а зрение затуманивается. Я пытаюсь сосредоточиться на его сердцебиении и ритме его дыхания, но они теряются в белом электрическом гудении боли.
Когда его рука ложится мне на спину, я подпрыгиваю, словно ошпаренная. Он обвивает свое большое тело вокруг моего, и все мои нервные окончания трещат от электричества. Я вжимаюсь лицом в пуховую подушку, чтобы заглушить крик.
— Перевернись, — говорит он мне на ухо, его гладкий, глубокий голос дает мне якорь. Он вытаскивает меня с края пропасти, и я позволяю ему перевернуть меня на спину. Я зажмуриваюсь, когда острая боль пронзает мои внутренности. Моя нижняя половина трещит от боли. Отсутствие морфина — это какая-то особая форма пытки. Я злобно стону, мотая головой из стороны в сторону по подушке в поисках прохладного места. — Ш-ш-ш, — бормочет он, а затем опускает руки на мои бедра, медленно разминая напряженные мышцы.