— Ты на вкус как я, — говорю я, когда ко мне возвращается голос.

— А какая ты на вкус?

— А я на вкус как ты. — Я снова втягиваю его пальцы в рот, закрывая глаза, когда последние капли его вкуса скользят по моему горлу.

— Блядь, — выдыхает он, его член уже снова наливается. Он слезает с меня, к счастью, осторожно, чтобы не задеть мою левую ногу, и ложится на бок. Моя кожа такая чувствительная, я знаю, что любое движение отзовется болью, как ослепляющий удар молнии в мозг. Мне нужна минута, чтобы прийти в себя. Он забирает пальцы и проводит ими по своей груди. Он вытягивается рядом со мной, и я чувствую, как его взгляд скользит по моему телу. Его сперма остывает, подсыхает и стягивает кожу на груди, но я не делаю ни малейшей попытки вытереть ее.

Мы лежим в тишине, и я закрываю глаза. Мои мышцы дергаются и мерцают, словно блики яркого солнца на озере, но боль снова стала терпимой. Спустя какое-то время я снова вслушиваюсь в его сердцебиение в тишине. Странно — я не привыкла спать рядом с одним и тем же мужчиной больше одной ночи. Интересно, как долго он планирует здесь оставаться. Интересно, принадлежит ли ему эта роскошная тюрьма. Интересно, где мы. Интересно, как долго он планирует меня держать. Может, он и думает, что я нужна ему сейчас, но он избалованный засранец, который всю жизнь получал то, что хотел. Навсегда — это, блядь, очень долгий срок. Полагаю, скоро я ему наскучу, и тогда он отпустит меня к моей жизни. Вернее, к тому, что от нее осталось. А сам вернется к жене. Может, он позволит мне вернуться к Джессике, и она позаботится обо мне.

А может, я выброшусь из окна и покончу с собой.

Я еще не до конца оставила эту мысль.

Тихий стук в дверь нарушает тишину, и я непроизвольно напрягаюсь. Тянусь за простыней, но он плашмя прижимает руку к моему животу. Я бросаю на него взгляд, и он отрицательно качает головой. За то недолгое время, что я его знаю, я успела понять, как сильно ему нравится меня унижать. Ему нравится, когда медсестры видят, что он со мной сделал. Ему нравится, что я ношу доказательства его страсти у себя на сиськах. Спорить бесполезно, поэтому я не утруждаю себя сопротивлением. Я пожимаю плечами и откидываю голову на мягкую подушку, мои соски твердеют, когда непрошеная дрожь стыда пробегает по телу.

Стыд. Мой старый добрый друг.

— Войдите, — говорит он, его гладкий голос разносится по комнате. Ирина, самая молодая и пугливая медсестра, входит в комнату с серебряным подносом. Запах еды доносится до меня, и мой желудок сжимается под его рукой. Я чувствую запах бекона, яиц, сливочного масла и сливок. Судорожно сглатываю от аромата сытной пищи. Отголоски боли всё еще вызывают тошноту. Она бросает взгляд на наши обнаженные тела, переплетенные на кровати, и ее глаза расширяются. — Поставь поднос возле кровати и забери старый, — говорит Дориан скучающим голосом. Его взгляд следит за ее движениями по комнате, пока он сгибает и разгибает пальцы на моем животе. Его прикосновения как-то успокаивают тошноту, но мне не нравится, как он на нее смотрит. Кажется, целая вечность уходит у нее на то, чтобы собрать старый поднос, но наконец, наконец-то она поспешно выходит из комнаты, больше на нас не оборачиваясь. Дверь тихо закрывается за ней, и мы снова одни.