Изредка Эвелин всё же заставляла себя отложить книги. Не потому, что работа была закончена. Наоборот, вопросов становилось только больше, и они плодились, как тени в сумерках. Но даже она понимала: если вглядываться в записи без остановки, мысли начинают путаться, превращаясь в бессвязный шум.
В такие моменты мы вдвоём уходили из тронного зала, оставляя демона наедине с его вечностью, и поднимались на один из верхних балконов. Там ветер гулял свободнее, выдувая из лёгких запах книжной плесени.
Мы сидели на каменных ступенях у широкой открытой арки. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая шпили города в цвет запёкшейся крови. Длинные тени ложились на разрушенные улицы, превращая проспекты в чёрные провалы.
— Знаешь, что самое странное во всём этом? — спросил я.
Эвелин повернула голову, её лицо на фоне багрового заката казалось высеченным из хрупкого фарфора. Её любопытство мягко коснулось моей души, словно солнечный зайчик на камне.
— Что?
— Я привык к войне, — я хмыкнул, взглянув на свои руки. Кожа на костяшках огрубела, а пальцы за эти дни так и не отвыкли искать рукоять меча. — Я вырос в Храме, среди уставов и безразличия. Нас учили убивать раньше, чем мы учились чувствовать. Вся моя жизнь — это охота.
Я ощутил, как от Эвелин пришла волна лёгкой иронии, смешанной с сочувствием.
— Это трудно не заметить. Даже когда ты спишь, ты выглядишь так, будто собираешься зарезать кровать за то, что она слишком мягкая.
— Очень смешно, — я опёрся локтями на колени. — Я серьёзно. Для меня любая проблема всегда имела плоть, которую можно разрезать. Это было понятно. А теперь... мы в самом сердце катастрофы, и мы ничего не делаем. Просто сидим и смотрим, как догорает небо.
Эвелин наверняка почувствовала мой страх — не перед смертью, а перед этим тупиком. Я ощущал себя зверем в клетке, который знает, что за дверью палач, но не может даже оскалить зубы.
— Мы не «ничего не делаем». Мы ищем выход там, где другие видели только стену.
— В Ордене учили: промедление — это смерть. А я чувствую, что мы уже покойники, просто ещё не успели это осознать. Мы застряли в глотке у монстра и ждём, когда он решит проглотить. — Я сжал кулаки.
Эвелин вздохнула и пододвинулась ближе. Тепло коснулось моего плеча, и на мгновение мрак Элларии отступил.
— Я вспоминаю ту деревню, — произнёс я, и мой собственный голос показался мне предсмертной исповедью. — Наш дом. Скрипучую крышу... и ту дверь, которая никогда нормально не закрывалась.
Эвелин улыбнулась. Я поймал вспышку её воспоминания: яркую, пропитанную запахом сушёных трав и домашнего уюта.