— Например, кто-то может помочь. Тебе не обязательно нести всё в одиночку.
Я несколько секунд молчал, переваривая эту простую и совершенно чуждую Ордену мысль.
— Ты всё равно помогла бы, — произнёс я наконец. — Разве нет?
— Конечно.
— Тогда зачем говорить? Лишние слова только тратят воздух.
Она покачала головой, глядя на меня так, будто не знала, смеяться ей сейчас или окончательно разозлиться. Я почувствовал её искреннее изумление.
— Ты действительно самый упрямый из всех, кого я встречала, — выдохнула она.
— Возможно. Это помогает выживать.
Она закончила перевязку и аккуратно убрала руки, боясь причинить лишнюю боль случайным касанием.
— Теперь отдыхай. Это не просьба.
Я поудобнее опёрся спиной о кладку. Камень приятно холодил разгоряченную спину.
— Несколько минут. Мне нужно просмотреть те свитки в углу...
— Нет.
— Что значит «нет»? — я попытался нахмуриться, но веки стали предательски тяжёлыми.
— Это значит, что ты не встанешь, пока не перестанешь выглядеть так, будто сейчас упадёшь и больше не поднимешься.
— Я не выгляжу так. Ты даже не видишь...
Она снова тихо усмехнулась, перебивая меня:
— Ты выглядишь именно так. Даже твоя маска не может скрыть, как ты осунулся.
Я хотел возразить. Хотел напомнить ей об уставе, о врагах в лесу, о том, что время — наш беспощадный противник. Но в этот раз слова застряли в горле. Я просто закрыл глаза, слушая тихий шелест страниц, которыми она снова занялась.
Впервые за бесконечно долгие недели я позволил себе роскошь просто дышать. Перестал ждать выпада, отсчитывать секунды до столкновения, планировать отход. В этом месте, пропитанном запахом старой бумаги и надежды, воцарились краткие мгновения покоя.
Глава 18. Эвелин
Пришлось долго сидеть на полу между полками, в окружении раскрытых фолиантов и свитков. В Хранилище воцарилось абсолютное безмолвие: слышались лишь мягкий шорох страниц и редкий треск старого дерева в стенах. Пыль висела в воздухе тонкой дымкой, подсвеченная узкими лучами, пробивавшимися сквозь окна. Запах бумаги и сухих трав отчётливо напоминал дом, где я когда-то жила с матерью.
Я открывала книгу за книгой. Большинство текстов были мне знакомы: ведьминские записи, рецепты зелий, тексты благословений и проклятий, старые символы, описания ритуалов. Такие книги я знала почти наизусть — мать учила меня именно этому ремеслу. Но довольно быстро я заметила, что среди них лежат и иные записи.
Почерк был аккуратным и строгим. Страницы исписаны не заклинаниями и символами, а длинными рассуждениями и схемами. Рисунки из кругов, стрелок и линий казались попыткой объяснить механику невидимого.