— Каин... — она медленно покачала головой. — Ты мог просто умереть по дороге. Тихо сползти из седла в траву.
— Это возможно, — я пожал плечами, и привычная фраза отозвалась новой вспышкой боли.
— Ты говоришь это так спокойно, — произнесла она почти шёпотом, и я почувствовал через узы, как её страх за меня смешивается с горьким непониманием нашего кодекса. Но если бы я умер — значит так суждено. Богу Смерти виднее. Если Ведьма должна отсюда выбраться — я буду жить.
Эвелин решительно опустилась на колени передо мной.
— Снимай свою дурацкую броню и рубаху.
Я молча рассеял доспехи и стянул с себя одежду. Эвелин наклонилась ближе, добираясь до повязки, наложенной в лесу. Развязав её, она прерывисто выдохнула.
— Да уж...
— Всё так плохо? — я попытался взглянуть вниз, но она надавила ладонью мне на плечо, удерживая на месте.
— Хуже, чем ты думаешь. Началось воспаление. Ты сгоришь от лихорадки через пару часов, если я ничего не сделаю.
Вскоре Эвелин принесла воду, чистую ткань и сушеные травы из своей сумки. Запахло чем-то резким, лекарственным — горькой полынью и хвоей.
— Сейчас будет неприятно, — предупредила она, разрывая старую, присохшую повязку.
— Я переживу.
Она осторожно промыла рану. Холодная вода обожгла кожу, и я непроизвольно стиснул зубы так, что челюсти заныли. Через связь ощущалось: она сопереживала мне так сильно, что её пальцы дрожали, касаясь рваных краев плоти. Это было странное, непривычное чувство, когда кто-то другой несет твою боль вместе с тобой.
— Вот видишь, — сказала она тихо, её тёплые пальцы на мгновение задержались на коже. — Всё-таки умеешь чувствовать боль.
— Иногда, — отозвался я, стараясь сохранить твердость в голосе.
— Иногда? — она коротко усмехнулась с явной усталостью. — Ты ведёшь себя так, будто тебя ничего не касается. Будто ты сделан из того же камня, что эти стены.
— Привычка.
— Плохая привычка, Жнец.
Она начала перевязывать рану, туго затягивая чистую ткань. Я ощущал каждое движение её рук — уверенное и в то же время непривычно мягкое.
— Почему ты никогда не говоришь, когда тебе плохо? — спросила Эвелин, не поднимая головы.
— Потому что обычно это ничего не меняет. В моём мире жалоба не останавливает клинок, не затягивает дыры в доспехе и не утоляет волю Бога.
Она остановилась на секунду, замирая с бинтом в руках.
— Иногда меняет.
Я посмотрел на неё сверху вниз. В закатном свете из окна её лицо казалось высеченным из слоновой кости.
— Например?
Она завязала узел на свежей повязке и наконец подняла на меня глаза. В них была только странная, колючая решимость.