— А на работу когда можно? — спросил Ваня. Первый вопрос, который он задал за долгое время.

— Через три дня. И впредь надевайте защитные очки у станка, если они есть.

— Нету.

— Тогда хотя бы отворачивайтесь от стружки.

Марья засуетилась, полезла куда-то за печку, вытащила жестянку. Высыпала на стол горсть мелочи, стала считать. Медяки, пятачки, двугривенный. Она отсчитала семьдесят копеек и протянула мне, не глядя в глаза, словно стыдясь незначительности суммы.

— Вот, сколько есть.

Я взял деньги и убрал в карман.

— Достаточно. Поправляйтесь.

На улице я посмотрел на часы. Вся процедура заняла не больше получаса, включая дорогу. Семьдесят копеек — не бог весть что. Но это был первый вызов по объявлению. Первый пациент, пришедший не через знакомых, не по случаю, а потому что прочитал мое имя в газете. Это значило, что система работает.

Я зашагал обратно по Дегтярной к Суворовскому и считал. Семьдесят копеек за визит. Если в день будет хотя бы два вызова — это рубль сорок. За месяц — сорок два рубля. Больше, чем я получал у Извекова. А если три вызова в день, а если удастся провернуть что-то серьезное, вроде флегмоны Тихонова…

Не стоило загадывать. Один вызов — это один вызов, а не тридцать. Но начало положено. Стружка в глазу, чистая работа и довольный пациент. Слух пойдет по Дегтярной, потом по Мытнинской, потом дальше. Фабричные, мастеровые, мелкие торговцы и прочие люди, которым настоящий доктор не по карману, а местные фельдшера уже не внушают доверия. Вот моя ниша.

Я поднялся к себе, поставил саквояж на место и сел к окну. Двор был тих. Где-то внизу Графиня гремела кастрюлями, готовя обед.

Семьдесят копеек лежали в кармане и приятно оттягивали подкладку.

И тут снова стук в дверь. Графиня.

— Вадим Александрович, — сказала она, стоя в дверях. — Тут приходила женщина, спрашивала лекаря. Я записала адрес, как вы просили. Кашляева фамилия. Тележная улица, дом четыре, квартира девять. Говорит, у ребенка жар и сыпь. Ждет как можно быстрее.

Я взял бумажку и кивнул.

— Спасибо, Аграфена Тихоновна. Как вернусь, отдам положенное.

Она ушла. Я посмотрел на записку. Тележная улица — это не очень близко. Жар и сыпь у ребенка. Скарлатина? Корь? Краснуха?

Два вызова за первый день, и день еще не кончился.

Хотя плохо, что люди болеют. Не в гости меня зовут, не чай пить с пирогами. Но тут я ничего не изменю, и философствовать бессмысленно.

Я снова накинул пальто и вышел в стылую осеннюю морось. Улица встретила меня густым запахом мокрой дороги и прелой листвы.

В квартире номер девять было не продохнуть — воздух стоял плотный, как кисель, и раскаленный от жарко натопленной печи. Екатерина Кашляева, молодая женщина, как я понял, белошвейка, с измученным лицом, суетливо провела меня в спальню. В колыбели, укутанный в толстое одеяло, надрывался от плача годовалый младенец. Лицо его было пунцовым, а по шее, животу и спинке расползлась густая красная сыпь.