Я на правильном пути.
Теперь надо думать дальше. Тихонов — один человек. А в Петербурге тысячи таких ран, флегмон, послеоперационных нагноений, от которых люди мрут как мухи. Каждая больница — почти что кладбище, где половина пациентов умирает не от болезни, а от инфекции, занесенной при лечении или раньше. И у меня есть средство, которое может это изменить.
Надо предложить мазь больницам. Не как врач — какой из меня врач без диплома и с волчьим билетом. А как изобретатель. Как аптекарь. Как угодно. Мне запрещено учиться и работать в медицинских учреждениях, но не запрещено предлагать лекарство. Это не трудоустройство, а коммерческое предложение. Пусть попробуют, пусть проверят на своих больных. Результат скажет сам за себя.
Я свернул на дорогу к дому.
* * *
Глава 9
…Баночку я завернул в платок и положил в карман. Маленькая, на четыре унции, тёмного стекла — классика из тех, которые аптекари используют для мазей.
На улице моросило. Осенний Петербург не скупился на сырость: она лезла в рукава, оседала на воротнике, просачивалась в ботинки. Я шёл по набережной Фонтанки, против ветра, и думал о том, что нужно быть скромнее. Не Мариинская и не Обуховская — там меньше шансов на удачу. Мне нужна больница поменьше, попроще, такая, где старший врач сам ходит по палатам и знает каждого пациента по имени. Ну, почти.
Александровская больница для рабочих стояла чуть в стороне от набережной. Я нашёл её сразу, хотя вывеска была небольшой, потемневшей от дождей, буквы едва читались. Деревянные бараки за кирпичным главным корпусом выглядели так, словно их поставили наспех и забыли снести. Крыша на одном из них просела с одного края. Двор был вымощен булыжником, между камнями стояла вода, и идти приходилось осторожно, огибая лужи. У входа в главный корпус дремал на табурете старик в грязном переднике — не то сторож, не то истопник.
Внутри, как обычно, пахло карболкой, кислыми щами и чем-то ещё, неистребимым, больничным — запахом, который не выветривается никогда, сколько ни три полы и стены. Коридор узкий, с низким потолком, выкрашенным масляной краской в тот унылый грязно-жёлтый цвет, который, кажется, специально придумали для таких учреждений. Вдоль стены стояли деревянные скамьи, на них сидели несколько человек с усталыми, терпеливыми лицами.
Канцелярия нашлась в конце коридора. За дверью с табличкой «Письмоводитель» сидел человек лет пятидесяти, плешивый, в форменном сюртуке, застёгнутом на все пуговицы. Перед ним высилась стопка бумаг, которую он перебирал с видом человека, давно смирившегося с тем, что этой стопке не будет конца.