Я отогнал ее. Не время. Сто рублей — это много только на первый взгляд. Надо покупать то, что нужно для лаборатории. Все это стоит денег, и немалых. Сто рублей разлетятся за два месяца, если не быстрее. И что потом?
Но потом — это потом. А сейчас главное другое.
Я шел по Невскому, мимо витрин, мимо вывесок, мимо людского потока, и думал не о деньгах. Пенициллин сработал. Кустарный, выращенный на дынях в крохотной сырой петербургской квартирке, кое-как отфильтрованный, замешанный в ланолин на глаз, без контроля концентрации, без стандартизации дозы — и все равно он получилось! Обширная флегмона, три недели нагноения, десятидневная лихорадка. Три врача подряд расписались в бессилии. А плесень справилась за неделю. Вероятно, что крепкий купеческий организм помог, но все равно.
Я на правильном пути.
Теперь надо думать дальше. Тихонов — один человек. А в Петербурге тысячи таких ран, флегмон, послеоперационных нагноений, от которых люди мрут как мухи. Каждая больница — почти что кладбище, где половина пациентов умирает не от болезни, а от инфекции, занесенной при лечении или раньше. И у меня есть средство, которое может это изменить.
Надо предложить мазь больницам. Не как врач — какой из меня врач без диплома и с волчьим билетом. А как изобретатель. Как аптекарь. Как угодно. Мне запрещено учиться и работать в медицинских учреждениях, но не запрещено предлагать лекарство. Это не трудоустройство, а коммерческое предложение. Пусть попробуют, пусть проверят на своих больных. Результат скажет сам за себя.
Я свернул на дорогу к дому.
* * *
Глава 9
…Баночку я завернул в платок и положил в карман. Маленькая, на четыре унции, тёмного стекла — классика из тех, которые аптекари используют для мазей.
На улице моросило. Осенний Петербург не скупился на сырость: она лезла в рукава, оседала на воротнике, просачивалась в ботинки. Я шёл по набережной Фонтанки, против ветра, и думал о том, что нужно быть скромнее. Не Мариинская и не Обуховская — там меньше шансов на удачу. Мне нужна больница поменьше, попроще, такая, где старший врач сам ходит по палатам и знает каждого пациента по имени. Ну, почти.
Александровская больница для рабочих стояла чуть в стороне от набережной. Я нашёл её сразу, хотя вывеска была небольшой, потемневшей от дождей, буквы едва читались. Деревянные бараки за кирпичным главным корпусом выглядели так, словно их поставили наспех и забыли снести. Крыша на одном из них просела с одного края. Двор был вымощен булыжником, между камнями стояла вода, и идти приходилось осторожно, огибая лужи. У входа в главный корпус дремал на табурете старик в грязном переднике — не то сторож, не то истопник.