На шестой день температура у Тихонова была абсолютно нормальная — тридцать шесть и шесть. Глубокая рана очистилась полностью. Никакой эпителизации пока, разумеется, не было — до того, как кожа начнет стягивать края, пройдет еще неделя-две. Но вся полость от дна до краев покрылась здоровыми, ярко-малиновыми грануляциями. Предплечье все еще выглядело пугающе для обывателя: синюшно-багровое, с шелушащейся кожей, плотное, как деревянное полено — следствие тяжелейшего воспаления подкожной клетчатки. Обычный человек решил бы, что дело плохо. Но я-то видел главное: острый отек ушел, ткани больше не плавились, гноя не было. Рука была спасена.

Тихонов сидел на кровати в свежей сорочке, выбритый, с подстриженными усами.

— Ну что, доктор, — он чуть лине впервые посмотрел на меня не мрачным взглядом, — скажешь мне правду? Все хорошо, да?

— Скажу. Опасность миновала. Рука ваша при вас останется. Через неделю сможете работать, только осторожно — не поднимайте тяжелого этой рукой еще месяц.

Он молчал секунд пять. Потом сглотнул.

— Три доктора, — сказал он тихо. — Три доктора, и все в один голос: резать. А ты… — Он не закончил, только махнул здоровой рукой.

— Повезло, — скромно ответил я. Хотя мог бы и не скромничать!

— Не повезло. Ты знал, что делаешь. Я это видел. Я в людях разбираюсь!

Он повернулся к двери.

— Степан!

Степан вошел мгновенно — стоял под дверью. Детей Игнат, похоже, воспитывает в строгости. Но они его любят, и очень.

— Принеси.

Степан молча подал отцу конверт. Тихонов протянул его мне.

— Здесь сто рублей. И не смей отказываться.

Я взял конверт. Он был приятно увесистый. Внутри прощупывались бумажки.

— Спасибо.

— Это тебе спасибо. Если бы не ты, был бы я сейчас без руки. Или без себя.

Марфа стояла в углу и тихо кивала. Вера в дверях промокала глаза платком. Степан смотрел в пол. Я спрятал конверт во внутренний карман.

— Повязки меняйте еще три дня, — сказал я Марфе. — Мазь прежняя, один раз в день. Потом просто чистая марля, и рана затянется сама. Если что-то пойдет не так, пришлите за мной.

— А мази хватит?

— Заедете, дам еще баночку.

На улице было холодно и серо. Довезти меня до дома не предложили — наверное, забыли от волнения. Но какой извозчик, когда в кармане уйма денег! Сто рублей согревали карман и мысли.

Сто рублей.

Я пересчитал их на ходу, остановившись в подворотне. Двадцать пятирублевых бумажек. Целое состояние. Почти три моих бывших жалования у Извекова, где я получал тридцать пять рублей в месяц.

Может, как-то отметить? Зайти в кафе на Невском, заказать кофе с пирожным, посидеть за столиком как нормальный человек, а не как безработный мещанин с волчьим билетом? Мысль была приятная. Теплая кофейня, фарфоровая чашка, какие-нибудь сладости и полчаса покоя. Заслужил, черт побери!