Военно-медицинская академия и в этот вечер жила своей особенной жизнью. Дневные занятия заканчивались, но аудитории не пустели — в них набивались вольнослушатели, отставные фельдшеры, аптекарские ученики и просто любопытствующая публика.

Я поднялся на второй этаж и у дверей большой аудитории столкнулся с Зайцевым. Вот уж, как говорится, на ловца и зверь бежит… Он стоял, привалившись к стене, и листал затрёпанную тетрадку с конспектами.

— Ага! — Зайцев захлопнул тетрадь. — А мы думали, ты пропал. Давно тебя не было видно.

— Дела, — сказал я. — Веретенников здесь?

— Внутри, места занял. Пойдём, сейчас начнётся.

Мы прошли в аудиторию. Амфитеатр был заполнен на две трети — для вечерней лекции неплохо, хотя до аншлагов, которые собирали Павлов или Бехтерев, было далеко. Веретенников сидел в середине третьего ряда и помахал нам рукой. Мы сели рядом.

— Кто сегодня читает? — спросил я.

— Круглов, — ответил Веретенников. — Частная патология. Не Боткин, конечно, но толково излагает.

На кафедру поднялся сухощавый человек лет пятидесяти в застёгнутом на все пуговицы вицмундире. Водрузил на нос пенсне, разложил записки и без всяких предисловий начал:

— Итак, господа, мы продолжаем разбор болезней органов пищеварения. Сегодня я намерен остановиться на язвенной болезни желудка, которая, как вам известно из курса, представляет собой одну из наиболее распространённых и коварных форм желудочной патологии. Речь пойдет именно о круглой язве, ulcus ventriculi rotundum, впервые обстоятельно описанной Крювелье. Этиология сего страдания, надо признать, остаётся предметом споров. Школа Вирхова настаивает на сосудистой теории, полагая причиной эмболию мелких артерий желудочной стенки с последующим некрозом; другие авторитеты указывают на роль повышенной кислотности желудочного сока, который, при ослаблении защитных свойств слизистой оболочки, начинает переваривать, если угодно, собственную стенку желудка. Я склонен полагать, что истина лежит посередине, и мы имеем дело с совокупностью причин.

Профессор Круглов говорил ровно, методично, без театральных эффектов. Мел скрипел по доске, появлялись схемы. Я слушал и ловил себя на том, что мне делается легче. Здесь, в этой аудитории, я все-таки среди своих.

Зайцев наклонился к моему уху.

— Мы слышали про Извекова! — прошептал он.

Я кивнул.

— Да, попался.

— Так ему и надо, мерзавцу, — Зайцев рассмеялся Зайцев.

— Тише, — шикнул Веретенников.

Круглов как раз объяснял значение пробного завтрака по Эвальду для оценки секреторной функции. Мы подождали, пока он углубится в цифры кислотности, и Веретенников, понизив голос, сказал: