Судья покачал головой.

— Нет, Дмитриев. Совесть — это когда человек понимает границы своих возможностей. Вы не захотели учиться. Не захотели годами сидеть за книгами, сдавать экзамены, работать фельдшером за копейки. Вы решили, что это все для дураков, а вы — особенный. Вы сразу решили зарабатывать деньги. На чужих страданиях, на чужом невежестве. Бедные люди, которые не могут позволить себе настоящего врача, идут к вам, потому что вы берете дешевле. А вы этим пользуетесь. И называете это совестью.

Он надел пенсне и взял перо.

— Слушайте решение. По статье сто четвертой Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, за незаконное врачевание лицом, не имеющим на то диплома или свидетельства, Дмитриев Вадим Александрович приговаривается к денежному взысканию в размере двадцати рублей. При невозможности уплаты штраф заменяется арестом на срок до одного месяца.

Двадцать рублей. Да уж.

— Штраф подлежит уплате в течение двух недель в казначейство, — продолжал судья. — Квитанцию получите у письмоводителя.

Он поставил подпись, промокнул чернила и поднял на меня глаза.

— И вот что я вам скажу, Дмитриев. В этот раз — штраф. Если ко мне поступит повторное дело о вашем незаконном врачевании, я назначу вам арест. Не замену штрафа, а настоящий арест. По сто четвертой статье, до трех месяцев. Вы поняли меня?

— Понял.

— Ступайте. Следующий!

Я вышел из кабинета, забрал у письмоводителя квитанцию на штраф и направился к выходу. Городовой остался в приемной — до меня ему больше не было дела.

На Литейном по-прежнему моросил дождь. Я поднял воротник и пошел в сторону Суворовского. Квитанция лежала в кармане сюртука.

Все! Все закончилось.

Газетные объявления придется отменить, хотя деньги за них уже уплачены и не вернутся. Пациентов больше не будет. Никаких вызовов, никаких записок в почтовом ящике, никаких благодарных рабочих, сующих в руку помятый полтинник. Этот источник заработка перестал существовать — окончательно и бесповоротно. Судья не шутил насчет ареста, а три месяца в камере предварительного заключения — не простая угроза, а вполне конкретная перспектива, которую я не мог себе позволить.

Я свернул с Литейного и пошел дворами. Надо было думать, чем заняться дальше, но в голове было пусто и гулко, как в той самой квартире номер десять до ремонта. Пенициллин рос сам по себе и денег пока не приносил. Зеленка была почти готова, но ее еще нужно было довести до ума. Да и куда с ней теперь?

Аграфена встретила меня у входа в дом. Стояла в дверях, скрестив руки на груди,

— Что случилось? — спросила она.