Я пожал плечами.

— Вам двадцать пять лет, если я ничего не путаю, — сказала Аграфена. — Вам надо семью создавать, барышню приводить. А для этого нужен заработок, положение. Пока хороших барышень не разобрали. А разберут хороших — одни бледненькие и слабосильные останутся. У нас в Петербурге и так почти одни такие, климат здешний силы выпивает, как кладбищенский упырь кровушку.

Николай крякнул.

— А чего тут думать, кто настучал. Ясно же как день. У нас в доме один человек на полицию работает. Дворник наш Федя. Будь он неладен.

Графиня медленно повернулась к нему. Глаза ее сузились.

— Думаешь?

— А кто еще? Думаете, полиция газеты с лупой читает? Федор увидел, что Вадим Александрович людей принимает, записочки ему носят, саквояж по вызовам таскает. Доложил, как положено. Может, и не со зла, по привычке.

— Привычка, — повторила Графиня. В ее голосе зазвенел металл. — Что, совсем нет совести у человека? Он же ему плечо вылечил!

Николай развел руками.

— Похоже, что нет. Променял ее на рублик в месяц от городового. А то и меньше. Иначе никак не объяснишь. Я ведь говорю: таких объявлений в газетах десятки. Кто-то годами работает без диплома, и ничего. А тут на третий день — пожалте протокол.

Николай был скорее всего прав. Я тоже думал об этом, но в голове не укладывалось. Я же ему плечо вправил! Лицо у него после этого было безумно благодарное! Да и в целом, если бы Федор рассказывал полиции обо всем, она могла бы приходить за штрафами хоть каждый день. Вот я и решил, что опасаться Федора нечего, у его отношений с городовыми все-таки есть границы и что он сам себе вредить не будет. Все дворники стучат полиции, но грань в этом стараются не переходить. Весь Петербург сейчас — одно большое нарушение правил.

Ан нет. Самое реалистичное объяснение — все таки Федор «при делах».

Графиня помолчала, сцепив руки на столе.

— Да все знают, что Федор с полицией, — сказала она задумчиво. — Да все дворники им докладывают, на то и поставлены. Кто приехал, кто съехал, кто пьянствует, кто бомбы готовит. Это да. Но не так же! Не так, чтоб человеку ни за что жизнь ломать!

Она резко встала, табуретка скрипнула по полу.

— Где он сейчас?

— Шел к себе, — ответил Николай. — Спать, должно быть, укладывался.

Федор жил в доме в каморке под лестницей — известное место проживания дворников в Петербурге этого времени.

Графиня вышла из кухни. Мы с Николаем переглянулись. Прошло минуты три, может четыре. Потом в коридоре послышались шаги — тяжелые, уверенные шаги Графини и шаркающие, неохотные, следом за ней.

Она ввела в кухню Федора. Тот был заспанный, без шинели, в одной рубахе навыпуск. Седая борода смята на сторону, глаза мутные, растерянные. Он увидел меня и Николая и остановился в дверях.