— Эх, — сказал Николай, когда шаги затихли. — Давно надо было такое сделать. Давно.

Графиня не ответила. Она стояла посреди кухни, скрестив руки на груди, и смотрела в дверной проем, через который ушел Федор. Лицо ее было каменное. Потом она встряхнулась, повернулась ко мне.

— Давайте-ка я вас накормлю, Вадим Александрович.

— Да я не голоден.

— А я не спрашиваю, голодны вы или нет. Садитесь. Человеку надо есть.

Я сел. Она поставила передо мной глубокую тарелку щей и толстый ломоть черного хлеба. Я съел первую ложку и понял, что вру себе — действительно проголодался.

Через полчаса в коридоре раздались тяжелые шаги. Дверь кухни отворилась, и в проеме возник городовой Семенов — тот самый, что утром составлял на меня протокол. Он шагнул на кухню.

— Аграфена, — сказал он негромко. — Пойдем поговорим.

Графиня поставила на стол кастрюлю и спокойно ответила:

— Ну пойдем.

Они вышли в коридор. Потом хлопнула дверь подъезда. Я подошел к ней и прислушался. Со двора доносился разговор.

— Аграфена, не надо выгонять Федора. Слышишь меня? Не надо. От него проблем не будет.

— Да, не будет, — ответила Графиня. — Потому что его здесь не будет. Я все решила.

— Подумай хорошенько. Где ты сейчас дворника найдешь?

— Найду. Это моя забота.

Пауза. Когда Семенов заговорил снова, голос его стал другим. Почти открыто угрожающим.

— Ты со мной поругаться хочешь, Аграфена?

Даже так сформулировал! Ценный кадр, получается, наш дворник. Какого разведчика полиция теряет, с ума сойти.

— Ругаться не хочу, — ответила Графиня совершенно без испуга. — Но если надо, поругаюсь. Мне не привыкать. С кем я только не ругалась. Ты будешь не первый, да и не последний точно. Я в этом доме много лет порядок держу, и держать буду. А такие люди, как Федор, подлецы, мне здесь не нужны. Вот и весь мой сказ. Хочешь — жалуйся на меня кому надо или козни строй. А Федор здесь жить и работать не будет. Пусть идет, куда хочет. Я все сказала.

Ответом была тишина. Потом шаги — Семенов развернулся и пошел прочь.

Мы с Николаем вышли на улицу. Графиня стояла у дверей и равнодушно смотрела вслед городовому. Лицо ее было спокойным.

— Не боитесь? — спросил я.

— Чего мне бояться? — Она пожала плечами. — Я ничего плохого не делаю. Мой дом, мой дворник. Хочу — держу, хочу — гоню. На это мне ничьего разрешения не требуется.

Мы стояли втроем у входа, когда из подъезда показался Федор. Он нес большой старый чемодан, узел с пожитками — какое-то тряпье, завернутое в серое одеяло, и солдатский чайник. Шинель была накинута на плечи. Он прошел мимо нас, глядя прямо перед собой, не оборачиваясь. Ни слова не сказал.