Теперь нужно было дать раствору остыть медленно, чтобы кристаллы выпали крупными и чистыми. Я обернул склянку тряпкой для теплоизоляции и поставил в угол. К утру на дне должны образоваться кристаллы, которые можно будет собрать и растворить заново.
Я загасил горелку, убедился, что ничего не тлеет, оставил оконце приоткрытым для проветривания и вышел в приемную. Руки у меня были в зеленых пятнах. Краситель въелся в кожу. Я потер их спиртом, потом мыльной водой — без толку. Пятна лишь слегка побледнели.
— Батюшки, — сказала Графиня, увидев мои руки. — Это что ж такое?
— Чернила, — сказал я. — Пролил по неловкости.
— Зеленые, — констатировала она с подозрением. — Где это нынче пишут зелеными?
— Бывают и зеленые. Купил по дешевке.
Графиня недоверчиво хмыкнула, но расспрашивать не стала. Поставила передо мной тарелку и замолчала. Я ел, глядя на свои пальцы, и думал о том, что завтра придется повторить перекристаллизацию, а послезавтра — еще раз. Три цикла очистки дадут продукт, которым можно будет обрабатывать раны без опасения отравить пациента.
А потом — развести кристаллы в двухпроцентном водном растворе, разлить по склянкам и даже наклеить аккуратные этикетки. Как действовать дальше пока не знаю, но что-нибудь придумаю.
* * *
Глава 17
Я допивал утром чай, когда в дверь ударили.
Не постучали, а именно ударили. Три раза, тяжело и размеренно, костяшками пальцев большого кулака. Так стучат люди, привыкшие, что им открывают сразу.
Я поставил стакан на стол и замер. За последние недели я научился различать стуки. Графиня стучала коротко и деловито, двумя ударами. Соседи — спокойно, с паузами. Пациенты, приходившие по объявлению, — неуверенно, иногда скребли ногтем по двери, словно извиняясь за беспокойство. А так, как сейчас, стучала только полиция.
Я встал, одернул сюртук и открыл.
Увы, не ошибся.
На пороге стоял городовой. Не тот, которого я видел раньше на нашей улице, — другой. Рослый, на полголовы выше меня, широкоплечий, лет сорока пяти. Лицо красное, обветренное, с подстриженными усами (большая часть городовых носила усы, мода, похоже, такая). Шинель застегнута на все пуговицы, бляха начищена до блеска. В левой руке он держал сложенную газету, в правой — планшет с бумагами.
— Дмитриев Вадим Александрович? — спросил он, глядя на меня сверху вниз.
— Да.
— Городовой второго участка Литейной части Семёнов.
Он не представился, а скорее констатировал факт своего существования.
— Разрешите войти, — сказал он и шагнул в квартиру, не дожидаясь разрешения.
Я закрыл дверь. Городовой прошел в комнату, которую я использовал как кабинет, и остановился посередине. Нарочито внимательно посмотрел на стол, на стулья для пациентов, на полку с медицинскими книгами (я прикупил несколько для создания атмосферы), на кожаный саквояж у стены.